Сон ребенка нередко нарушало назойливое кваканье множества лягушек, обитавших в болотах по соседству с дедовским домом. Как только ребенок научился говорить, он приказал лягушкам смолкнуть, и они смолкли.
Когда Октавию было около двух лет, его отец, ведя свое войско по самой отдаленной части Фракии, проходил через рощу, посвященную Вакху. И тут ему пришла в голову мысль вопросить этого бога, насколько верно предсказание о блистательной судьбе, обещанной сыну. Гадание началось с жертвенных возлияний; когда он плеснул на алтарь вином, пламя взметнулось до самой кровли храма и через ее открытую часть поднялось к самому небу. И тогда жрецы заявили, что нет смысла продолжать церемонию дальше, ибо такое знамение было дано лишь Александру Великому. В ту же ночь и в том же месте отец Октавия увидел во сне сына в одеянии Юпитера, в сверкающем венце, со скипетром и молнией в руках, на колеснице, украшенной лаврами и влекомой двенадцатью конями сияющей белизны.
В четыре года, как мы уже сказали, Октавий потерял отца.
Лет в пять он гулял по кампанской дороге, поедая кусок хлеба, как вдруг к нему подлетел орел, выхватил у него из рук хлеб и взмыл в небо, на минуту скрывшись из глаз, а затем плавно снизился и вернул ему украденное.
Квинт Катул, освятив Капитолий, две ночи подряд видел сны.
В первом ему привиделась стайка мальчиков, резвившихся вокруг алтаря Юпитера. Юпитер протянул руку, поднял одного из них на свой пьедестал и положил ему за пазуху изображение богини Ромы.
Во втором, увидев того же самого мальчика на руках у Юпитера, он хотел заставить его спуститься оттуда, но бог не позволил сделать этого, сказав:
— Оставь мальчика там, где он есть: я взращиваю его, ибо он должен стать опорой Республики.
На другой день он встретил юного Октавия и был поражен его сходством с мальчиком, привидевшимся ему во сне.
Всем грезился Октавий, даже ни во что не верящему Цицерону.
Ему приснился отрок с благородным лицом, которого на золотой цепи спустила с неба невидимая рука и которому Юпитер вручил бич. Он пересказывал этот сон своим друзьям, проходя через Форум, и вдруг воскликнул:
— Да вот же подросток, чей образ явился мне во сне! Этим подростком был Октавий.
Когда он впервые надевал мужскую тогу, его туника с широкой пурпурной полосой неожиданно разорвалась на обоих плечах, словно перерезанная невидимыми ножницами, и упала к его ногам. Из чего многие сделали вывод, что этот предызбранный отрок навяжет свои законы всему сословию, которое носит такую тунику, то есть сенаторам.
Мы видели, что по возвращении из Испании он отправился в Аполлонию и продолжил там свое обучение.
Как-то раз он вместе со своим товарищем Агриппой поднялся в обсерваторию астролога Феогена.
Агриппа хотел узнать свой гороскоп.
Услышав предсказание астролога и найдя, что тот предсказал его другу невероятно великое будущее, Октавий отказался выслушивать собственный гороскоп, ибо опасался очутиться позади Агриппы. Но, уступив настояниям друга, он согласился сообщить Феогену день и обстоятельства своего рождения. Не успел он договорить, как астролог упал к его ногам и простерся перед ним ниц, словно перед богом.
Это дало Октавию такую уверенность в своем будущем, что он обнародовал свой гороскоп и отчеканил медаль с изображением созвездия Козерога, под которым был рожден.
И потому, когда в Аполлонии стало известно об убийстве Цезаря и о том, что Цезарь назначил его своим наследником, он ни на минуту не сомневался в своей судьбе.
Он принял наследство, что было серьезным решением со стороны человека, не обладавшего природной храбростью. Ведь его первым чувством, несомненно, был страх, поскольку он боялся всего: жары — и летом, выходя на воздух, всегда надевал широкую шляпу; холода — и зимой постоянно носил шерстяные чулки; грозы — и не мог удержаться от дрожи, когда грохотал гром, хотя, надо сказать, у него был повод испытывать такой страх, ибо однажды, когда он переходил через Альпы, молния ударила в землю всего лишь в нескольких шагах от него, что заставило его по возвращении построить в ознаменование своего спасения храм Юпитера Громовержца.
Однако то, за чем отправился в Рим дерзкий юноша, было куда хуже, чем жара, куда опаснее, чем холод, куда страшнее, чем молния с громом.