Теперь же каждый из них вел за собой по двадцать тысяч солдат; они располагали собственным флотом, не считая флота Секста Помпея, и состояли в союзе с главными городами Востока; наконец, у них, во всяком случае у Кассия, была казна, достаточно значительная для того, чтобы иметь возможность содержать оба войска.
Короче говоря, они были в состоянии бороться со своими врагами за власть над миром.
Я попытаюсь разъяснить различие, существовавшее между Кассием и Брутом в Риме, в Афинах и особенно в период командования ими армией.
Кассий, военачальник куда более опытный, но раздражительный, слабый здоровьем и весьма легко дававший волю своему гневу, не прочь был высмеивать даже своих лучших друзей и зачастую доходил в своих насмешках до издевательств.
Он постоянно испытывал огромную нужду в деньгах — но не для самого себя, а для своего окружения, своих командиров и своих солдат, — и, чтобы раздобыть их, ему ничего не стоило пойти на любые беззаконные поборы. В итоге на встречу с Брутом он прибыл с казной вдвое большей, чем у того.
Бруту, скорее философу, нежели воину, напротив, было присуще непоколебимое самообладание, проповедуемое философской школой, в число поборников которой он входил.
Вместо того чтобы управлять подчиненными ему людьми посредством страха и сразу же ввергать их в ужас, как поступал Кассий, он всегда действовал путем убеждения. И потому он был любим народом за свою добропорядочность и ценим друзьями за свое ласковое обхождение. Никто не имел душу более непреклонную по отношению к себе, никто не имел душу более нежную по отношению к другим, так что ни один человек не питал к нему ненависти, даже его враги. Помыслы его всегда были чистыми, и в делах, казавшихся ему справедливыми и честными, он никогда не шел на уступки.
Короче, все знали, что Брут воюет, помышляя лишь об общественном благе и ничуть не рассчитывая на собственную выгоду, тогда как, напротив, все были убеждены, что Кассий куда больше озабочен собственными интересами и собственной славой, нежели благополучием своих сограждан.
Если переходить к более давним временам и изучать людей вроде Суллы, Мария и Карбона, то основное убеждение, охватывающее историка или философа при виде подобных деятелей, заключается в том, что все эти великие смутьяны рассматривали отечество как добычу победителей и сражались лишь для того, чтобы обратить его в рабство.
По всей вероятности, именно так дело обстояло и с Кассием, но никоим образом не с Брутом.
Я уже приводил несколько выдержек из его писем, которые благодаря моим тесным отношениям с ним мне удалось не только сохранить в памяти, но и скопировать. Все они несут на себе отпечаток той спокойной ясности и одновременно той несгибаемой прямоты, которые были заложены в нем изначально и стали главными чертами его характера.
Я добавлю к упомянутым выдержкам отрывок из его письма, адресованного Аттику:
«Дела мои пребывают в самом блистательном положении, в какое только способна вознести их судьба: меня ждет либо победа, которая освободит римский народ, либо смерть, которая избавит от рабства меня самого. Все для нас понятно и твердо определено, кроме одного обстоятельства, по-прежнему остающегося неясным, а именно: предстоит ли нам жить, охраняя свободу, или умереть вместе с ней. Марк Антоний терпит наказание за свое безрассудство, ибо, имея возможность числиться среди таких людей, как Брут, Кассий и Катон, он предпочел быть всего лишь прихвостнем Октавиана; так что, если он станет победителем в предстоящей битве, ему предстоит вскоре сражаться против него».
Трудно было предвидеть будущее яснее и возвещать его точнее.
Кассий, благодаря своим беззаконным поборам, собрал огромные суммы. С Брутом дело обстояло иначе. Сердце его не выдерживало зрелища притеснений, а все деньги, какие ему удалось добыть, были израсходованы на то, чтобы снарядить флот, который он привел Кассию.
Брут попросил у Кассия часть собранных им денег.
Затем они снова расстались, назначив следующую встречу в Сардах.
Будучи до этого среди тех, кто сопровождал Брута, я продолжил сопровождать его и дальше.
Кассий отбыл на Родос, а Брут берегом Малой Азии прошел через Карию и вступил в Ликию.
Он заранее известил ликийцев, что им следует заплатить ему в качестве своей части контрибуции определенную денежную сумму, и они уже намеревались предоставить эту сумму, ничуть не чрезмерную, как вдруг некий Навкрат подтолкнул ликийцев к решению отказать Бруту не только в дани, которую он требовал, но и в проходе через их земли.