Но, перед тем как скрыться из виду, он повернулся к Бруту и промолвил:
— Если я доберусь до лагеря и увижу, что там все в порядке, то подам сигнал факелом и сразу же возвращусь.
Так что все устремили глаза к лагерю и вскоре увидели, как там засиял факел.
Затем факел погас.
Какое-то время Брут еще питал надежду.
— Возможно, — сказал он, — боги не совсем покинули нас.
И продолжил ждать.
Но через час, видя, что Статилий так и не вернулся, он покачал головой и промолвил:
— Статилий погиб или взят в плен, ибо непременно вернулся бы, будь он жив и свободен.
И в самом деле, Статилий попал в руки цезарианцев, которые убили его.
Стояла глубокая ночь; через час должен был забрезжить рассвет.
Брут наклонился к Клиту, одному из своих рабов, и что-то шепнул ему на ухо.
Затем он обратился по-гречески к Волумнию.
— Друг мой, — сказал он, — вспомни, что мы дружили в детстве; вспомни, что мы вместе учились; вспомни, что нас объединяло общее дело. Так вот настал момент, когда ты можешь доказать мне свою дружбу. Волумний, помоги мне умереть.
— И как же? — спросил Волумний.
— Придерживая меч, которым я заколю себя.
— О Брут! — испуганно вскричал Волумний.
И, вскочив на ноги, он быстро отошел от Брута.
Брут принялся настаивать, но Волумний, не говоря ни слова в ответ, лишь покачал головой в знак отказа.
В это время с другого берега реки донесся тот же самый шум, который они уже слышали.
— Надо бежать, — произнес один из друзей Брута.
— Да, разумеется, надо бежать, — откликнулся Брут. — Но вот только бежать надо с помощью рук, а не ног.
Затем, пожав руки всем, кто там находился, он с веселым видом произнес:
— Так вот, друзья, я счастлив видеть, что меня не покинул ни один из моих друзей, и если мне и приходится жаловаться на судьбу, то лишь за ее жестокость к отечеству. Я считаю себя куда счастливее моих победителей, причем не только в том, что касается прошлого, но даже и в отношении настоящего, ибо оставляю по себе славу доблести, какой им ни оружием, ни богатством не стяжать и не передать своим потомкам, и, что бы они ни делали, о них всегда будут говорить как о людях несправедливых и порочных, погубивших честных и справедливых, дабы незаконно захватить власть, на которую не имели никакого права. Ну а теперь, друзья, — добавил Брут, — позаботьтесь о собственном спасении и не беспокойтесь более обо мне.
С этими словами он отошел в сторону с двумя или тремя друзьями, в числе которых был и Стратон, и, молениями добившись от него того, в чем получил отказ от Волумния, передал ему свой меч и велел придерживать обеими руками, уперев рукоять в землю. Затем он с такой силой бросился на обнаженный клинок, что пронзил себя насквозь и мгновенно скончался.
Однажды, года через два или три после битвы при Филиппах, мы — Вергилий, Агриппа, Мессала, Поллион и я — были в гостях у Октавиана и разговор там зашел о Бруте.
И тут вдруг Октавиан заявил, что Брут был человек с великой душой и что ему жаль, что тот покончил с собой.
Сцена эта, вне всякого сомнения, была подготовлена Мессалой, ибо он попросил у Октавиана дозволения представить ему одного из своих друзей.
Октавиан дал на это согласие.
Тогда Мессала подозвал одного из рабов Октавиана и дал ему приказ привезти человека, который, закутавшись в плащ, стоит у дворцового портика.
Спустя четверть часа раб вернулся с этим человеком.
Мессала подошел к нему, взял его за руку и представил его императору.
— Цезарь, — с мокрыми от слез глазами промолвил он, — вот человек, оказавший моему дорогому Бруту последнюю в жизни услугу.
— Это Стратон? — слегка побледнев, спросил Октавиан.
— Он самый.
Октавиан протянул Стратону руку.
Впоследствии император проникся к нему великой дружбой и сделал его помощником во всех своих трудах, в благодарность за что Стратон оказал императору, особенно в битве при Акции, больше услуг, чем любой из тех, кто был связан с ним всю свою жизнь.
Вернемся, однако, к Бруту, от которого мы отошли в сторону лишь для того, чтобы сказать, что думал о нем Октавиан.
Тело его оставалось лежать на том месте, где он покончил с собой, и было обнаружено лишь на другой день; Антоний, подоспевший к тому моменту, когда тело отыскали, приказал обрядить его в самый дорогой из своих боевых плащей, а когда пепел Брута был собран, отправил его матери покойного, Сервилии.
Спустя какое-то время после похорон ему стало известно, этот боевой плащ был украден солдатом, которому поручили обряжать тело Брута.