Я шел по тропе, которая, как мне казалось, должна была вывести меня к заливу.
Не проделав и тысячи шагов по этой дороге, я на одном из ее поворотов столкнулся лицом к лицом с каким-то бедняком. По цвету его лица и его рук я понял, что это рудокоп.
В Пангейских горах ведь и в самом деле находят обильные месторождения золота и серебра.
Я обратился к этому человеку и, пообещав ему хорошо заплатить, попросил его дать мне кусок хлеба и приют в какой-нибудь хижине в течение дня, а с наступлением вечера — проводника, который мог бы вывести меня к морю.
Что касается хлеба, то он не заставил себя ждать. Рудокоп порылся в котомке, которую он носил за плечами, и вынул оттуда кусок черного хлеба, вышедшего из печи, наверное, с неделю назад: то был его съестной припас на целый день.
Однако благодаря чувству голода хлеб этот показался мне свежим и вкусным.
Что касается приюта, то рудокоп мог предоставить мне кров, даже не заставляя меня сворачивать с дороги. Пройдя по той же тропе еще две лиги, я обнаружу его хижину, а в хижине — его жену и двух ребятишек.
Я расскажу женщине, что повстречался с ее мужем, что это он направил меня к своему жилищу и что в мои планы входит остаться на какое-то время в их хижине, а затем добраться до моря.
Что же касается проводника, способного отвести меня к Абдерскому заливу, то беспокоиться об этом мне не нужно: хижина рудокопа находится всего лишь в трех милях оттуда, и его жена, дочь рыбака, может послужить мне провожатой.
Я дал славному человеку золотую монету и продолжил свой путь.
Как он и говорил, я обнаружил хижину, женщину и двух ребятишек и оставался там с третьего до десятого часа дня.
С наступлением темноты мы вышли из дома и где-то через час были на берегу залива, в доме рыбака.
Там я к великой своей радости узнал, что новость о разгроме флота триумвиров была достоверной и что те суда, которые я видел издалека и на борту которых находились солдаты и продовольствие, принадлежали к флоту республиканцев.
У меня была надежда, что Брут, если ему удалось вырваться из вражеских рук, обретет убежище на кораблях своего флота и еще сможет противостоять на море Октавиану и Антонию.
Во втором часу ночи я попрощался со славной женщиной, дав ей второй филиппус, и сел в лодку ее отца.
Два красивых и рослых парня, сыновья старого рыбака, взялись за весла, тогда как сам он сел у кормила.
Наша лодка бесшумно скользила по водам прекрасного Фасосского залива, где оставалось еще около трехсот судов, принадлежавших партии, вождей которой больше не было в живых.
В тот момент, когда мы шли вдоль косы, где сглаживается и сходит на нет один из отрогов Пангейских гор, мы услышали чей-то крик:
— Эй, рыбак, ко мне!
Одновременно послышался всплеск от падающего в воду тела.
Я понял, что это какой-то беглец, пытающийся, подобно мне, обрести спасение на кораблях республиканского флота, и распорядился не только остановить ход лодки, но и направить ее в ту сторону.
Вскоре мы увидели, как в лунной дорожке на поверхности моря показался пловец, с силой рассекавший воду; я говорю «воду», а не «волны», ибо море было гладким как зеркало.
Гребцы навалились на весла с удвоенной силой.
Оставалось еще несколько взмахов весел, чтобы оказаться рядом с пловцом.
Едва стало возможно хоть как-то различать черты его лица, я начал пристально всматриваться в него, и, по мере того как он приближался к нам, а мы приближались к нему, мне стало все больше казаться, что я узнаю его.
Наконец, когда мы оказались всего лишь в нескольких шагах друг от друга, я встал в лодке и крикнул:
— Это ты, Помпей Вар?
Резким усилием он по пояс выпрыгнул из воды и радостно вскричал:
— Квинт Гораций! Благодарю бессмертных богов!
Загребая одной рукой, он протягивал мне другую, и, как только он оказался рядом с нами, я схватил его за протянутую руку и помог ему забраться в лодку.
Позднее, когда мы оба вернулись в Рим, я посвятил ему одну из своих од, которая бесспорно произвела определенное впечатление из-за содержащихся в ней подробностей.
Понятно, что первые минуты, последовавшие за этой встречей, ушли на обмен вопросами.
Я мог сообщить ему очень мало, поскольку покинул поле боя до него, в тот момент, когда решил, что Брут схвачен.
Что же касается Помпея Вара, то он стойко держался, сражаясь подле Марка Катона, но, когда тот был убит, решил отступить и вернулся в лагерь. Там, заметив Статилия в ту самую минуту, когда тот, как и было условлено у него с Брутом, подал сигнал зажженным факелом, он бросился к нему. И тогда Статилий рассказал ему, где находится Брут, и предложил отвести к нему.