Антоний, в свой черед, предложил Октавиану либо поединок, либо сражение в сомкнутых боевых порядках на равнине Фарсала, на том самом месте, где некогда сошлись в бою войска Цезаря и Помпея. Кроме того, он велел передать ему, что будет ждать его ответа, стоя у мыса Акций.
И тогда Октавиан решил доставить ему этот отчет лично. Он в спешном порядке пересекает Ионическое море и прежде всего захватывает Торин, небольшой городок в Эпире.
Быстрота, с какой действовал Октавиан, внушила сильное беспокойство Антонию, и, когда на другой день у него на глазах противник пришел в движение, он, опасаясь, что тот в стремительной и смелой атаке захватит его суда, остававшиеся без защиты, для вида расставил на палубе гребцов, вооружив их, словно солдат, и, приказав поднять и закрепить на обоих бортах галер весла, при том что никто за ними не сидел, поставил суда носом к флоту Октавиана.
Поддавшись обману, Октавиан подумал, что Антоний готов к сражению, и отступил. Тогда Антоний принялся отрезать его от питьевой воды, выкапывая рвы и отводя в них ручьи, влагой которых войска Октавиана могли утолять жажду.
Первым, кто в этих обстоятельствах засомневался в удаче Антония, был Домиций. Домиций страдал сильной лихорадкой. Он сел в лодку, заявив, что желает подышать морским воздухом, более здоровым и живительным, чем воздух на суше, и переметнулся к Октавиану.
Антоний очень любил Домиция; он был чрезвычайно раздосадован этой изменой, но, несмотря на все возражения Клеопатры, отослал ему все его вещи и отпустил его друзей и рабов.
Пару дней спустя два союзных Антонию царя, Аминта и Дейотар, покинули его и перешли на сторону Октавиана.
И тогда, поскольку остальная часть флота Антония все не прибывала, Канидий, который прежде, подкупленный Клеопатрой, выступал за морское сражение, изменил свое мнение и посоветовал Антонию отослать Клеопатру в Египет и сражаться на земле Фракии и Македонии. По его словам, в этом есть еще и то преимущество, что Диком, царь гетов, если только он выполнит свое обещание, должен привести к Антонию мощное подкрепление.
В ответ на возражение Антония, что, коль скоро Октавиан предложил ему морскую битву, позорно будет уступить ему море, Канидий заявил:
— Ты можешь поступить так тем охотнее и без всякого позора, что Октавиан вот уже пять лет приобретает навык в морских боях, воюя против Секста Помпея, тогда как ты, столь искусный военачальник в сухопутных битвах, сделаешь бесполезными свой опыт и доблесть своих легионов, сражаясь во главе флота.
Однако Антоний сделался рабом Клеопатры, а Клеопатра решила, что сражаться следует на море.
Пока обе стороны проявляли подобную нерешительность, однажды вечером в лагерь возвратился раб Октавиана и попросил разрешения переговорить с ним. Октавиан, который всегда был доступен любому посетителю, приказал впустить его; и тогда раб сообщил ему, что, по его наблюдению, из лагеря Антония к якорной стоянке ведет длинная и узкая насыпная дорога и что дважды в день Антоний проходит по ней, чтобы осмотреть свой флот.
По словам раба, будет нетрудно захватить Антония в тот момент, когда он пойдет по этой насыпи.
Октавиан велел провести разведку местности и, основываясь на том, что донесли ему лазутчики и что полностью согласовывалось со словами раба, приказал устроить там засаду, чтобы захватить Антония. И в самом деле, Антоний чуть было не попал в руки тех, кто его подкарауливал. Они захватили солдата, который шел впереди него, освещая дорогу; однако Антоний, не уступавший в быстроте ног Ахиллу, обратился в бегство и скрылся.
В итоге было решено принять морской бой; но, дабы избавиться от кораблей, которые могли лишь мешать ему, Антоний распорядился сжечь все египетские суда, за исключением шестидесяти. Таким образом, он принес в жертву сто сорок египетских судов.
После этого на самые большие и самые лучшие из своих галер — от триер до кораблей с десятью рядами весел — он поместил двадцать тысяч солдат тяжелой пехоты и две тысячи лучников.
В этот момент какой-то начальник когорты, который двадцать лет сражался под начальством Антония и все тело которого было покрыто шрамами, горестно воскликнул, показывая ему одной рукой на свой меч, а другой — на свою иссеченную ранами грудь: