Однако далеко не все еще было потеряно для Антония, как вдруг в его боевом строю возник страшный беспорядок: это шестьдесят кораблей Клеопатры, подталкиваемые попутным ветром, нарушили строй и на всех парусах устремились по направлению к Пелопоннесу.
При виде этого зрелища наши солдаты пришли в изумление, но еще больше были изумлены солдаты Антония. Да и сам Антоний какую-то минуту пребывал в оцепенении, ничего не понимая в этом бегстве, в котором еще не было никакой необходимости, ибо сражение не только не было проиграно им, но и продолжалось с равными для обеих сторон шансами на успех.
И тогда, как Помпея при Фарсале, его поразило странное помутнение разума. Вместо того чтобы спокойно отнестись к бегству Клеопатры и ее шестидесяти кораблей, которые не предназначались для битвы и потому не могли ослабить его своим отсутствием; вместо того чтобы продолжить сражаться и пытаться одержать победу, он тотчас отчаялся в своей удаче, в своем гении, в себе самом, перешел на галеру с пятью рядами весел и, сопровождаемый лишь двумя своими друзьями, Сцеллием и сирийцем Алексом, бросился вслед за кораблями Клеопатры, приказав распустить все паруса и приналечь на весла.
Клеопатра увидела его на приближающемся судне и, как если бы у нее были опасения, что он вернется в бой, приказала поднять сигнал на своем корабле, так что Антоний направился прямо к царской галере, причалил к ней вплотную и поднялся на борт, но не увидел царицы и не показался ей на глаза. Он сел на носу и молча, охватив голову руками, вслушивался в шум, сопутствовавший крушению его судьбы.
В эту минуту ему доложили, что легкие суда, которые в погоню за ним отправил Октавиан, вот-вот поравняются с царской галерой.
— Поверни судно носом к ним.
И в самом деле, вскоре, исключительно вследствие этого маневра и угрозы столкнуться с ними, что отчасти и произошло, суда Октавиана отстали от галеры.
Лишь один корабль продолжал упорно гнаться за ней; какой-то человек, стоя на его верхней палубе и потрясая длинным дротиком, с яростью звал Антония и бросал ему вызов. Услышав свое имя, прозвучавшее посреди этих угроз, Антоний встал во весь рост и, подойдя ближе к этому ярому врагу, спросил:
— Кто это так упорно гонится за Антонием?
— Я, — ответил человек с дротиком.
— И кто же ты?
— Я лакедемонянин Эврикл, сын Лахара, и пользуюсь везением Октавиана, чтобы отомстить, если удастся, за смерть отца, обезглавленного по твоему приказу.
И тогда Антоний, припомнив, что он и в самом деле предал смерти Лахара, не сказал ни слова в ответ и лишь приказал гребцам приналечь на весла. Они повиновались, и Эврикл не смог догнать его.
Однако он отыгрался на флагманской галере, протаранив ее с такой силой, что ее развернуло и отбросило к берегу, где она была захвачена им и разграблена.
Тем временем Антоний вернулся на прежнее место, оставаясь таким же неподвижным и молчаливым, как и до того.
Так он провел три дня и три ночи, выпивая и съедая ровно столько, сколько нужно было, чтобы не умереть от голода, и, лишь поравнявшись с мысом Тенар, уступил настояниям рабынь из свиты царицы, Хармионе и Ираде, и решился вступить в спальню Клеопатры.
Лучшее из всех существующих описаний битвы при Акции принадлежит моему дорогому Вергилию и содержится в конце VIII книги «Энеиды». Я отсылаю туда тех, кто любит прекрасные стихи, воплощающие грандиозные образы.
Первую остановку Антоний сделал лишь у мыса Тенар и там стал ждать новостей; новости не заставили себя ждать, и вокруг него собралось немалое количество грузовых кораблей, спасшихся после поражения.
Флот погиб полностью, но сухопутная армия не понесла никаких потерь.
Во время сражения флот сопротивлялся долго и к десятому часу еще держался, но, теснимый со всех сторон и обдуваемый встречным ветром, все же был вынужден сдаться. Людские потери оказались не так велики, как можно было предположить: погибло лишь пять тысяч человек; зато в своем официальном донесении Октавиан сообщил о трехстах захваченных кораблях.
Долгое сопротивление флота объяснялось тем, что большая его часть не знала о бегстве Антония, а когда о нем стало известно, не хотела этому верить. И в самом деле, разве можно было поверить, что полководец, проведший жизнь среди испытаний и превратностей войны, подло обратился в бегство в самом начале морского сражения, когда у него оставалась нетронутой сухопутная армия из девятнадцати легионов и двенадцати тысяч конников.