Наконец, случай привел к встрече, которую Милон столь долго и тщетно искал.
Видя, что смуты продолжаются и никакие решения принять не удается, сенат назначил интеррекса.
Поскольку наши древние общественные установления отмирают одно за другим и, возможно, лет через пятьдесят никому не будет известно, кто такой интеррекс, поясним это, но только не нашим современникам, которые еще не забыли этого, а нашим потомкам, которые, вероятно, помнить этого не будут.
Если вследствие неблагоприятных предзнаменований или по причине противодействия того или другого трибуна комиции откладывались на столь длительный срок, что к началу следующего года избрать новых консулов не успевали, прежние консулы, тем не менее, в положенный день слагали с себя свои полномочия, и наступало междуцарствие.
В этом случае, заботясь об управлении государством, сенат назначал интеррекса, которого всегда избирали из числа патрициев.
Любой интеррекс мог получить власть всего лишь на пять дней.
Он созывал комиции, руководил ими и, как только консулы были избраны, передавал власть им.
Порой из-за распрей между сенатом и народом комиции отодвигались на неопределенный срок. Однажды Рим пять лет подряд оставался без консулов и управлялся лишь народными трибунами и эдилами, которые упорно противились назначению любых курульных должностных лиц.
В другой раз консульскую власть исполняли в течение пятидесяти пяти дней одиннадцать сменявших друг друга интеррексов.
Так вот, как я только что сказал, сенат назначил интеррекса.
Этот интеррекс, которого звали Эмилий Лепид, был назначен в четырнадцатый день до февральских календ.
В тринадцатый день до февральских календ Милон направился в Ланувий, город-муниципий, где он был тогда диктатором; вместе с ним в повозке ехали его жена Фавста и его друг Марк Фуфий.
Его свита состояла из многочисленного отряда рабов, среди которых было около дюжины гладиаторов; двое из них славились своей силой и беспощадностью.
Звали их Евдам и Биррия.
Они шагали последними, образуя арьергард свиты Анния Милона.
Примерно в девятом дневном часу, то есть около трех часов пополудни, этот отряд повстречался с другим, наполовину менее многочисленным, предводитель которого, остановившись в ста шагах от дороги, возле небольшого святилища Доброй Богини, беседовал с декурионами Ариции.
Оскорбления, которыми обменялись рабы из обоих отрядов, привели вначале к ссоре, а затем к драке.
Стук, производимый на мощеной дороге колесами его повозки, помешал Аннию Милону услышать поднявшийся шум, так что он продолжал путь, не тревожась, а точнее говоря, не подозревая о том, что происходило позади него.
Однако совсем иначе обстояло дело со всадником, беседовавшим справа от дороги с арицийскими декурионами; он повернулся на шум и увидел завязавшийся бой, в котором его отряду, вдвое менее сильному, чем другой, предстояло, естественно, вот-вот потерпеть поражение.
Видя, что его свита сражается с рабами и гладиаторами, он подумал, что ему будет достаточно появиться там, чтобы навести порядок, ибо люди такого сорта редко оказывали сопротивление патрициям.
Так что он пустил лошадь вскачь и, сопровождаемый двумя своими друзьями и подростком лет пятнадцати или шестнадцати, ринулся в сторону схватки.
Но не успел он доехать до нее, как его уже узнали, и в отряде Милона стало раздаваться имя Клодия.
Этот отряд подстерегал его на Марсовом поле и разыскивал его на улицах Рима. На протяжении целой недели эти люди слышали, как Линий Милон, их предводитель, повторял каждое утро:
— Если встретитесь с Клодием, никакой пощады!
И вот они встретились с Клодием.
И потому, когда Клодий поднял хлыст, намереваясь ударить одного из нападающих, тот, вместо того чтобы податься назад, как поступил бы в любых других обстоятельствах, на удар хлыстом ответил ударом копья, пронзив Клодию плечо.
Тяжело раненный, Клодий свалился бы с лошади, если бы его не подхватил один из его друзей.
И сами напуганные тем, что они совершили, рабы пустили своих лошадей в галоп и догнали основную часть отряда Милона.
Сопровождавшими Клодия всадниками были Кассиний Схола, во время рассмотрения дела о кощунстве в доме Цезаря утверждавший, что Клодий находился тогда в ста лигах от Рима, и два плебея — Помпоний и его племянник.