К счастью, поскольку это произошло лишь к концу второго дня осады, в тот самый момент, когда еще немного и, вне всякого сомнения, нападавшие убили бы Лепида, на помощь к нему пришел отряд приверженцев Анния Милона, который и сам вернулся в Рим, пренебрегая всей этой народной ненавистью и намереваясь противостоять ей.
Вскоре волнения приняли настолько серьезный характер, что, как это обычно бывало в опасные переломные моменты, сенат издал постановление, повелевавшее интеррексу и народным трибунам предпринять меры, дабы Республика не понесла никакого ущерба.
Наконец, поскольку волнения продолжали усиливаться и многие утверждали, что единственное средство остановить их состоит в том, чтобы назначить Помпея диктатором, в пятый день до мартовских календ 703 года от основания Рима, в силу сенатского постановления, предложенного Бибулом и интеррексом Сервием Сульпицием, Помпей был объявлен единоличным консулом.
Как только это объявление прозвучало, Помпей появился снова.
Он согласился стать единоличным консулом и немедленно вступил в должность.
Я же вследствие этих волнений получил право три дня подряд не посещать школу магистра Орбилия, так как отец не хотел в подобных обстоятельствах разлучаться со мной.
Чтобы быть на высоте доверия, которое оказал ему сенат, назначив его единоличным консулом, Помпей должен был восстановить спокойствие.
Сделать это он мог легко, так как Клодия, нарушавшего спокойствие, больше не было.
Прежде всего, следовало выказать себя беспристрастным.
Первым свидетельством этой беспристрастности стало его согласие привлечь Анния Милона к суду по требованию тех, кто выдвигал против него обвинения.
Так что Анний Милон был предан суду, обвиненный одновременно в насильственных действиях и в незаконном домогательстве.
Естественно, своим защитником он выбрал Цицерона.
Третий день до апрельских ид тоже стал для меня неучебным днем, поскольку мой бедный отец повел меня на Форум, дабы я был свидетелем победы Цицерона, его героя.
С утра этого дня, в который должны были состояться судебные прения, все таверны в Риме были закрыты.
Мы с великим трудом пробились сквозь военное оцепление, которое Помпей разместил вокруг Форума.
Впрочем, в глаза бросалось лишь сияние лат и мечей; более двух тысяч солдат окружили судейское возвышение и расположились на ступенях храмов.
Что же касается самого Помпея, то он в окружении отборной гвардии стоял под перистилем храма Сатурна.
Милон хорошо знал своего друга Цицерона. Ему было известно, что тот не особенно храбр.
Накануне толпа осыпала Цицерона оскорблениями, его называли разбойником и наемным убийцей; договорились до того, будто это он посоветовал совершить убийство.
Милон не хотел, чтобы подобная сцена повторилась в тот день, когда его защитник нуждался в полнейшем присутствии духа.
И потому он распорядился доставить его на Форум в закрытых носилках.
Правда, когда Цицерон вышел из них и внезапно увидел себя окруженным людьми с оружием в руках, эти военные приготовления испугали его куда больше, чем если бы он привыкал к их виду постепенно.
Когда обвинители закончили свои выступления, настал его черед говорить.
Цицерон поднялся, подождал несколько минут, пока шум, последовавший за речами его противников, не стих; провел рукой по лбу, тяжело вздохнул, желая смягчить судей; окинул печальным и умоляющим взглядом толпу, хрустнул пальцами и, наконец, явно охваченный неистовым волнением, дрожащим голосом начал свою речь.
Возможно все это, вплоть до дрожащего голоса, было умело разыгранной комедией, однако при первых же произнесенных им словах приверженцы Клодия прервали оратора злобными воплями, смешанными с угрозами.
Угрозы оказали действие.
Между тем Помпей, поклявшийся до конца быть беспристрастным, приказал прогнать смутьянов с Форума, нанося им удары мечом плашмя; однако, поскольку эти смутьяны стали оскорблять солдат, которые их вытесняли, те, вместо того чтобы придерживаться указаний Помпея, то есть бить мечом лишь плашмя, принялись наносить рубящие и даже колющие удары. Возможно, это была сила привычки, но в итоге раздались подлинные крики боли. Семь или восемь человек были ранены, а двое убиты.
Цицерон подумал о том, что может случиться с ним на обратном пути, и мысль эта сильно встревожила его.
Он возобновил свою речь, однако удар ему был нанесен; тщетно друзья Милона аплодировали ему и кричали: «Хорошо! Очень хорошо!» — речь его оставалась слабой, вялой, а местами просто невнятной.