Звериные травли должны были начаться с минуты на минуту. И вот прозвучал трубный сигнал, давая знать, что выпускают зверей, запертых в карцерах, то есть в помещениях, куда во время конных ристаний обычно помещают колесницы и лошадей.
Звериные травли, сделавшиеся чрезвычайно модными сегодня, когда захваченная нами Африка предлагает победителям разнообразных диких зверей, не восходят, в отличие от Больших игр, ко временам Ромула и своим возникновением обязаны чистой случайности.
Около 500 года от основания Рима, в разгар великой войны между Римом и Карфагеном, у карфагенян были захвачены сто сорок два слона.
В те времена Рим был беден; такая прибавка бесполезных едоков казалась ему тяжелым бременем, так что он постановил предать смерти захваченных животных, и эдилы решили устроить из этого убийства зрелище для народа.
Слоны были приведены в цирк и на его арене убиты стрелами и дротиками.
Римлянам понравилось это зрелище. Отцы рассказывали об увиденном своим сыновьям, а старики — внукам.
Поскольку народ то и дело выражал сожаление по поводу того, что он не видит повторения подобного зрелища, Сципион Назика и Публий Лентул решили устроить праздник такого же рода.
Их заботами на арене цирка произошла битва, в которой участвовали шестьдесят три африканские пантеры и сорок других зверей, в том числе медведи и слоны.
По-видимому, две пантеры, самец и самка, сбежали и произвели большие опустошения, ибо сенатское постановление, принятое несколько позднее этого времени, запрещало ввозить пантер в Италию. Данный указ действовал на протяжении почти целого столетия.
Однако в 670 году от основания Рима трибун Гней Ауфидий поставил на всенародное обсуждение вопрос об отмене этого сенатского постановления, и народ признал его недействительным.
Между тем речь шла о том, чтобы разнообразить зрелища.
И Скавр придумал нечто новое для игр, устроенных им в период его эдилитета: он распорядился доставить в Рим гиппопотама и пять крокодилов, для которых по его приказу вырыли водоем.
Затем, поскольку сенатское постановление, касающееся пантер, отменили, он устроил другие игры, в ходе которых были убиты сто пятьдесят этих зверей.
Клодий Пульхр, один из предков того Клодия, о безумствах и смерти которого я рассказывал, был первым, кто уже не убивал слонов, а устроил их бой.
Двадцать лет спустя братья Луций и Марк Лукуллы выставили против слонов пятьдесят быков.
Сулла, в бытность свою претором, вывел на травлю сто двадцать гривастых львов.
Простой гражданин по имени П.Сервилий снискал себе славу тем, что устроил такого же рода зрелище, в ходе которого были убиты триста медведей и столько же пантер и леопардов.
Когда мне говорят, что во время игр, на которых я буду присутствовать, должны быть убиты восемнадцать слонов, шесть носорогов, сто пантер и двести гривастых львов, то первое, о чем я спрашиваю, это как можно было добыть такое число животных.
Ответ весьма прост: римское правительство наложило натуральную дань на правителей отдаленных провинций. В итоге эти правители вынуждают тех, кто им подчинен, устраивать чрезвычайно опасные облавы, ибо охотникам нельзя пользоваться оружием и они пускают в ход лишь сети и изгороди. И не важно, что при этом проливается кровь людей, лишь бы щадили кровь зверей! Предполагается, что людей всегда будет в избытке, а вот зверей никогда не будет достаточно.
Животных, пойманных в ходе этих облав, привозят в Рим в железных клетках.
Сегодня все это широко известно, но, если моим запискам суждено пережить нашу эпоху и по счастливой случайности быть найденными через много веков, когда люди начнут задавать себе вопросы о том, каким был наш нынешний Рим, ответом на них станут только что изложенные мною подробности.
В ту минуту, когда прозвучала труба, Помпей появился в приготовленной для него ложе над карцерами. Он держал за руку свою юную жену Юлию, изысканную представительницу семейства Юлиев, в которой по ее прекрасным глазам, полным огня, и по ее коже, белой и тонкой, словно индийский шелк, легко было распознать дочь Цезаря.
Помпея сопровождала толпа его клиентов, которые расселись по местам: самые обласканные им — в его ложе, прочие — вокруг нее.
При виде Помпея, а главное, при виде Юлии зрители разразились бурей аплодисментов.
Все дело в том, что в действительности самый большой интерес к Цезарю проявляли тогда, когда его не было в Риме. Каждый раз, когда из Галлии приходили новости, они сообщали о каком-нибудь грандиозном подвиге, достойном героя древности: о победе над белгами, которые прежде считались непобедимыми; о высадке войск в Британии, которая до него была почти неведомой; о стремительных маршах, в которых он проделывал по сто миль в день; о схватках, в которых он сражался лично, словно простой солдат; о том, как он покорял одновременно десять народов благодаря победе в одной-единственной битве; и все это, видимое сквозь облачные горизонты и туманные дали, отводило на второй план Помпея, находившегося на виду у всех, точно так же, как луна, когда она поднимается на дальнем горизонте, кажется больше и краснее, чем когда, достигнув своего зенита, она величественно парит над нашей головой.