Дело в том, что для меня любовь рождается из любви, а Катон, на мой взгляд, не любил ничего, даже Республику, и никого, даже собственного брата!
Сердце же Брута, напротив, было кладезем нежности и ласки.
Возможно, Катон был чересчур добродетелен для нашей эпохи, подобно тому как Аристид был чересчур справедлив для своего времени.
В таком случае смиренно признаюсь, что я недостаточно добродетелен для того, чтобы понять Катона.
Скажем, в каком свете виделся мне этот великий стоик.
Катон все делал иначе, чем все.
В Риме, выходя на улицу, обычно надевали башмаки и тунику.
Катон выходил из дома босой и без туники.
Модным тогда был пурпур самого яркого оттенка, и более того, лишь при этом условии он считался пурпуром.
Катон носил пурпур ржавого цвета.
Казалось, будто он хотел, чтобы, откуда бы на него ни взглянули — сзади, спереди, вблизи, издалека, — его могли узнать и воскликнуть: «Да это Катон!»
Правда, когда все ссужали деньги под двенадцать процентов годовых, что было законной ставкой, — говоря «все», я исключаю, разумеется, тех, кто ссужал под сто процентов, — так вот, когда все ссужали деньги под двенадцать процентов, он, при всей своей скупости, ссужал без всяких процентов и даже, если у него не было денег, закладывал в казну собственное поместье или дом, чтобы оказать услугу другу или даже постороннему.
Разразилась война с рабами. Цепион, его брат, командовал под начальством Геллия отрядом в тысячу человек.
Катон вступил в армию простым солдатом и присоединился к брату.
Он настолько выделился своей храбростью, что Геллий ходатайствовал об оказании ему воинских почестей.
Но Катон отказался, заявив, что не сделал ничего такого, что заслуживало бы подобного поощрения; ну а поскольку Катон не принял награды, ее не осмелились принять и другие.
Все знают, какие услуги оказывают соискателям должностей, добивающимся голосов избирателей, люди, которым вменено в обязанность называть соискателям имена тех, к кому они обращаются.
Люди эти именуются номенклаторами.
Так вот, был принят закон, запрещавший соискателям иметь номенклаторов. Никакого смысла выставлять свою кандидатуру больше не было. Ну кто в состоянии знать в лицо, по имени и по их жизненным обстоятельствам двести тысяч римских граждан, к которым нужно обращаться с речами и лестью на протяжении пяти или шести дней, предшествующих выборам?
Катон стал добиваться должности военного трибуна.
В итоге он один неукоснительно придерживался нового закона, посрамив тем самым всех своих соперников.
Но кто обладал такой памятью, как у Катона? Впрочем, память — это дар богов, кичиться которым можно не более, чем быть красивым перед лицом тех, кто уродлив, и статным перед лицом тех, кто горбат или хром.
У Катона были крепкие, как у атлета, ноги. Будучи ребенком, он выигрывал все награды в соревнованиях по бегу; став мужчиной, он всегда передвигался пешком, даже если предпринимал поездку в качестве магистрата и за государственный счет.
Его друзья, его слуги, короче, все, кто в том или ином качестве сопровождал его, ехали верхом; но, с какой бы скоростью они ни передвигались, Катон всегда шагал вровень с ними, в крайнем случае позволяя себе держаться за холку лошади того, с кем он беседовал.
Это порождало у варваров, края которых Катон посещал, превратное представление о величии римского народа, когда они видели, как посланец этого народа путешествует, словно слесарных дел мастер или подмастерье каменщика, которые бродят в поисках заработка.
Вот, впрочем, какова была его манера действовать в ходе путешествия.
Еще на рассвете он отправлял верхами своего повара и хлебопека туда, где предполагал остановиться на ночлег; если в том городе или в той деревне у Катона был друг или знакомый, он предпочитал не беспокоить местные власти и являлся к этому человеку, а если таковых не имелось, то на постоялый двор.
Но попадались такие местности, где у Катона не было ни друга, ни знакомого и где нельзя было отыскать постоялого двора.
И тогда приходилось обращаться к местным властям, которые по ордеру на расквартирование вынуждены были определить Катона на жительство.
Однако случалось, что местные власти не хотели верить тому, что говорили посланцы Катона, и обращались с ними презрительно, по той причине, что те говорили с ними вежливо, поскольку Катон запрещал им прибегать к крикам и угрозам.
И тогда, не пускаясь в лишние препирательства, посланцы Катона удалялись.