Я долго проглядывал «Записки» Цезаря, желая увидеть, как он сам описывает эту грандиозную сцену. Однако Цезарь даже не упоминает Рубикон.
Но то, что я рассказываю здесь, стало известно мне от очевидцев, которые при дворе императора и за его столом не раз повторяли эту фразу, столь важную в жизни его дяди.
Впрочем, нам в Риме все эти события представляли в ложном свете. Отец и Орбилий были помпеянцами, и потому я был воспитан скорее в ненависти к Цезарю, чем в страхе перед ним; это и объясняет мои связи с его убийцами, мою дружбу с Мессалой, Катоном-сыном и Цицероном-сыном.
Мне понадобилось стать взрослым человеком и обрести способность выносить оценки самостоятельно, чтобы научиться отличать не то что бы справедливое от несправедливого, но хорошее от плохого.
Но главное, для этого мне понадобилось вкусить тот глубочайший покой, который августейший император даровал всему миру и который столь счастливо пришел на смену временам убийств, проскрипций и смут, ознаменовавших различные периоды гражданских войн.
Да простят мне это короткое отступление; полагаю, оно было необходимо, чтобы объяснить две противоположные грани моей жизни. Впрочем, как станет видно из дальнейшего, это не я пришел к императору Августу, это император Август пришел ко мне.
Вернемся, однако, к Цезарю, который выступил против всего мира, имея пять тысяч пехотинцев и триста конников.
На другой день, еще до рассвета, он завладел Аримином.
Новость эта долетела до Рима, словно на орлиных крыльях.
Цезарь перешел Рубикон, Цезарь захватил Аримин, Цезарь идет на Рим!
Подобный страшный крик столько раз раздавался во времена гражданских войн:
Марий идет на Рим!
Сулла идет на Рим!
И что означал этот крик? Он означал проскрипционные списки, развешанные на всех стенах; смерть, входящую в каждый дом; кровь, льющуюся по всем улицам.
Почему вдруг в этот раз все должно быть не так, как было тогда?
Разве Цезаря оскорбили меньше, чем в свое время оскорбили Мария и Суллу?
Напротив, Цезаря высмеивали, чернили и позорили так, как никого другого.
И потому Рим был охвачен невиданным страхом. Все, кто жил вдоль дороги, по которой должен был проследовать Цезарь, бросились вон из своих домов; столбовые дороги были заполнены перепуганными беглецами; потерявшие голову мужчины и женщины волокли за собой детей; одни ехали в повозках, увозя с собой самое ценное из своего имущества, другие двигались верхом или пешком, помышляя лишь о собственном спасении, и все кричали:
— Следом за нами идет Цезарь! Цезарь уже близко! Цезарь уже здесь!
И в самом деле, кто мог предугадать, что Цезарь будет милосерден?
И потому все эти беглецы — кто по столбовым дорогам, кто по проселкам, а кто и полем — устремились к Риму.
Ради чего они бросились в Рим? Чтобы отыскать человека, способного служить противовесом Цезарю: Помпея.
К несчастью, всеобщее безумие коснулось и Помпея; сенат свалил на него всю вину.
— Это ты, — заявил ему Катон, — возвеличил Цезаря во вред себе самому и во вред Республике.
— Почему, — спросил у него Цицерон, — ты отверг предложения, которые делал тебе Цезарь?
— Где же твои солдаты, Помпей? — спросил его Фавоний, столкнувшись с ним на Форуме.
— Ты прекрасно видишь, что у меня их нет, — в полной растерянности ответил Помпей.
— Ну, так топни ногой; ведь ты говорил, что стоит тебе топнуть ногой о землю, и из нее выйдут целые легионы.
И в самом деле, Помпей чувствовал, что народ весь целиком переходит к Цезарю; казалось, сама земля уходила у него из-под ног, оставляя ему лишь возможность бегства.
Видя, что Помпей отчаялся в своей удаче, сенат, до этой минуты надеявшийся лишь на него, бросил клич: «Спасайся кто может!»
При этом он объявил изменником всякого, кто не побежит вместе с ним.
Цицерон бежал, взяв с собой сына и оставив жену и дочь под защитой Долабеллы, своего зятя, который был другом и сторонником Цезаря.
Катон бежал, поклявшись, что не станет брить бороду, стричь волосы и возлагать на голову венок до тех пор, пока Цезарь не будет наказан, а Республика не окажется вне опасности.
Лабиен, легат Цезаря, столь хорошо известный по «Запискам» Цезаря, человек, ради которого Цезарь рисковал жизнью и который переметнулся от него к Помпею, тоже бежал.
Консул Лентул, ярый враг Цезаря, изгнавший из сената Марка Антония, Квинта Кассия и Куриона, забирал деньги из потайной сокровищницы, находившейся в храме Сатурна, как вдруг до него донеслись крики: «Цезарь идет! Цезарь вступает в Рим через Фламиниевы ворота!», — и Лентул бежал, причем так поспешно, что забыл запереть дверь храма.