Так что хотя бы одно все поняли: Помпей находится в Брундизии.
Неделю спустя стало известно, что Цезарь во главе шести легионов осадил Брундизий.
Наконец, однажды утром приходит новость, что Помпей покинул Италию и находится в Диррахии.
С берега моря Цезарь глядит вслед стремительно удаляющимся кораблям, которые увозят Помпея и которые за неимением флота он не может догнать.
Затем, повернувшись в сторону Испании, он произносит:
— Мы пойдем и сразимся с войском без полководца, а затем вернемся и сразимся с полководцем без войска.
И, покинув Брундизий, Цезарь немедленно направился в Рим. В восьмой день до апрельских календ он ночевал в Беневенте, а в шестой день — в Синуэссе.
Между тем все разговоры о милосердии Цезаря перестали вызывать сомнения.
Никто более не тревожился ни за свою жизнь, ни за свое имущество, ни за свои деньги.
И когда Цезарь вступил в Рим, там было настолько спокойно, что, по словам Цицерона, порядочные люди снова стали отдавать деньги в рост.
И в самом деле, когда порядочные люди отдают деньги в рост, это означает, что все отлично.
XVII
Цезарь вступает в Рим. — Я воочию вижу Цезаря; его портрет. — Его триумф. — Он уезжает в Испанию. — Письмо Антония, адресованное Цицерону. — Испания покорена; возвращение Цезаря в Рим. — Банкротство на двадцать пять процентов. — Радость кредиторов. — Недовольство должников. — Марк Брут присоединяется к Помпею. — Войска, которыми располагает Помпей. — Помпей стоит лагерем в Диррахии. — Цезарь в Брундизии. — Он преодолевает Адриатику и высаживается в Аполлонии. — Ропот солдат Цезаря. — Они печалятся, обнаружив, что Цезарь уехал без них.
Вечером, без всякой помпы, Цезарь вступил в Рим и разместился в своем доме на Триумфальной дороге, который он купил, получив сан верховного понтифика.
Сорок тысяч своих солдат он расквартировал в окрестностях города и вступил в него, имея при себе не более пяти тысяч человек.
О его присутствии в Риме дал знать отданный им приказ сенату собраться на заседание.
На другой день он верхом выехал со двора, но застал на улице такую огромную людскую толпу, что был вынужден отдать лошадь конюшему и отправиться в сенат пешком. Отец пришел за мной, и мы заблаговременно расположились на ступенях храма Пенатов, мимо которого Цезарь непременно должен был проследовать.
Будучи приверженцем Помпея, отец, тем не менее, считал важным показать мне Цезаря.
Цезарю в то время было полных пятьдесят лет; он был высок и худощав, но отличался чрезвычайно крепким телосложением; цвет лица его, благодаря белизне и тонкости кожи, был как у женщины; у него были великолепные глаза, в которых читались пристальность и глубина орлиного взгляда, прямой и выразительный нос и резко очерченная нижняя челюсть, присущая хищникам и завоевателям. Говорили, что у него проглядывала проплешина на макушке, но я не мог в этом удостовериться, поскольку голова его была покрыта легким шлемом без всякого плюмажа. Облачен он был в белую тунику с золотой бахромой и пурпурный плащ, а на боку у него висел короткий меч.
Без всякой надменности, но и без угодливости он подавал руку всем подряд, но многие не осмеливались домогаться этой милости и довольствовались тем, что касались его туники или целовали его плащ.
От того места, где он вышел из своего дома, и вплоть до входа в сенат вся Священная дорога была устлана лавровыми ветвями, и нигде, ручаюсь, нога его не коснулась мостового камня.
Крик «Да здравствует Цезарь!» вырывался из всех уст, и, возможно, я тоже поддался бы этому воодушевлению, если бы не ощущал, что рука отца дрожит от гнева.
Цезарь явился в сенат, держась с той же простотой, какую на глазах у меня он выказывал по пути туда. У него не было повадок диктатора, но и просителем он не выглядел.
У него был вид человека, уверенного в своем праве.
Его речь не была ни самовосхвалением, ни самооправданием. Он просто-напросто изложил факты, напомнил, что никогда не стремился ни к какой должности, доступ к которой не был бы открыт для любого римского гражданина, и выждал время, предписанное законами, чтобы вновь домогаться должности консула. Он напомнил все то, что было предпринято им, дабы примириться с Помпеем; указал на различие в своем образе действий и поведении его врагов; подтвердил, что гражданам, каких бы взглядов они ни придерживались, не следует опасаться каких бы то ни было гонений с его стороны; попросил сенат вместе с ним заботиться о Республике, но добавил, что в случае, если сенат откажет ему в содействии, он возьмет всю заботу о Республике на себя одного, и, улыбнувшись, заметил, что ему будет проще обойтись без сената, чем сенату без него.