Что удерживало его дома? Его предупредили? Или он прислушался к словам авгура, посоветовавшего ему опасаться мартовских ид?
В этот момент глубокой тревоги, когда заговорщики уже начали переглядываться между собой, к Кассию и Бруту подошел сенатор Попилий Ленат и, поприветствовав их, сказал им вполголоса:
— Поспешите: дело, которое вы задумали, уже не является тайной. Молю богов даровать ему полный успех.
В эту минуту примчался один из рабов Брута, бледный и растерянный.
Он явился сообщить ему, что Порция при смерти.
— Это она послала тебя ко мне? — спросил Брут.
— Нет, — ответил раб, — я примчался по своему собственному почину.
— Тогда я остаюсь, — произнес Брут.
Не успел он договорить, как послышался шепот:
— Антоний! Антоний идет!
Антоний пришел сообщить, что Цезарь не выйдет сегодня из дома, поскольку испытывает недомогание, и просит сенат перенести заседание на другой день.
И тут на память заговорщиками пришли слова Попилия Лената. Если, как он сказал, заговор получил огласку, то перенести его исполнение на другой день невозможно, и, следовательно, они погибли.
И тогда было решено, что один из них пойдет за Цезарем к нему домой и постарается убедить его выйти из дома.
Выбор пал на Альбина.
Это был человек, которого Цезарь любил более всех после Марка Брута и в завещании назначил своим наследником второй очереди.
Цезарь не был болен, он лишь уступил страхам Кальпурнии.
Альбин пристыдил его за эти страхи и, невзирая на мольбы Кальпурнии, увел с собой.
Но не отошли они и на двадцать шагов от его дома, как ритор Артемидор Книдский, державший в Риме школу греческой словесности, попытался приблизиться к Цезарю.
Однако сделать это было нелегко. Появления Цезаря все ждали, и, как только он вышел из дома, его окружила целая толпа клиентов: одни о чем-то просили его на словах, другие вручали ему письменные прошения.
Не имея надежды поговорить с ним наедине и вполголоса, Артемидор приготовил записку.
Он вручил ее Цезарю, сказав ему:
— Цезарь, немедленно прочти эту записку: в ней говорится об очень важном деле, касающемся лично тебя.
Цезарь взял записку, кивнул Артемидору и принялся читать, но, поскольку ему мешала толпа, а кроме того, его всячески отвлекал Альбин, он не сумел дочитать записку до конца и вошел в сенат, все еще держа ее в руках.
Войдя туда, он направился прямо к приготовленному для него креслу.
В этот момент, как и было условлено, Требоний оттеснил Антония от Цезаря, затеяв с ним разговор о делах, которые, как он знал, были тому чрезвычайно интересны.
Все это время Кассий не отрывал глаз от статуи Помпея.
Будь он приверженцем философии Платона, а не Эпикура и верь он в загробную жизнь, можно было бы подумать, что он призывает Помпея содействовать успеху предприятия, которое должно было отмстить за него Цезарю.
Цезарь еще не успел сесть, когда к нему подошел Тиллий Кимвр.
Об этом было уговорено заранее.
Тиллий Кимвр должен был попросить Цезаря отозвать из ссылки своего брата-изгнанника.
Он начал свою речь. Все заговорщики тотчас же обступили Цезаря: решающий момент настал.
Цезарь взирал на них без всякой тревоги, полагая, что находится в окружении друзей.
На просьбу Тиллия Кимвра он ответил отказом; впрочем, то, что в ней будет отказано, было известно заранее.
Это стало поводом еще плотнее стиснуть его со всех сторон, и поводом этим воспользовались.
Все простирали к Цезарю руки, словно моля его.
Но он, отвергая их настояния, промолвил:
— Это бесполезно. Я решил, что при моей жизни Кимвр не вернется в Рим.
Затем, чувствуя, что ему становится душно, он попытался отстраниться от наседавшей на него толпы.
Но Тиллий обеими руками схватил его тогу, потянул на себя и рывком обнажил ему плечо.
— Ах так! — воскликнул Цезарь. — Это уже не просьба, это насилие!
Путей к отступлению у заговорщиков больше не было.
Каска, стоявший позади Цезаря, выхватил кинжал и первым нанес удар.
Но, поскольку Цезарь, выведенный из терпения, подался вперед, чтобы подняться, клинок скользнул по плечу и лишь слегка поцарапал его.
— Каска, негодяй, что ты делаешь?! — вскричал он.
И, схватив кинжал Каски одной рукой, другой он ударил его стальным грифелем, который служил ему для писания на восковых табличках.
— Друзья, — по-гречески крикнул Каска, — на помощь!