Символисты всегда боролись с личностным началом в работе художника, поскольку они были индивидуалистами или, как предлагал Вячеслав Иванов, сверхиндивидуалистами. От них же и пошла тяга к «большой форме». В совете Гумилева молодой Ахматовой писать баллады я вижу отголосок этой моды десятых годов. Сам Гумилев за это сильно поплатился, особенно в ранних книгах с их зачатками фабульности. Отход от христианства расшатывал отношение к личности, и это остро сказалось на понимании роли художника в обществе. Общественное положение художника как частного лица, чью работу общество может принять или отвергнуть, уже не удовлетворяло символистов. Они искали новых способов укрепить положение художника, найти для него место в стране, покрытой «орхестрами и фимелами». Здесь-то и возникло слово «заказ», с такой охотой подхваченное в двадцатых годах «деятелями искусств» всех направлений, особенно символистами и их прямыми преемниками футуро-лефовцами. Все они помнили идеи Вячеслава Иванова насчет роли художника и его пропаганду заказа. Художник, он же «теург, пророк, носитель откровения», оказывается, «нуждается в заказе не только вещественно, но и морально, гордится заказом и, если провозглашает о себе подчас, что «царь» и, как таковой, «живет один», — то лишь потому, что сердится на... не идущих к нему заказчиков». Вячеслав Иванов считал, что эпоха, в которой он жил, — критическая, Каинова, но ждал приближения «органической эпохи» с расцветом мифотворчества. В десятые годы «органическое» было одним из самых ходовых слов и означало «связанное с народом, имеющее с ним общие корни, внедренное в его глубины». В удешевленном варианте советского искусства оно вернулось сначала как «искусство для народа», а потом «народное искусство», тождественное с партийным искусством, поскольку партия представляет собой народ. Двадцатые годы были отданы на поиски «стиля» народного искусства от лефовских плакатов до «призыва ударников в литературу», придуманного РАППом, а потом утвердился найденный стиль — социалистический реализм. Художник же стал, по предсказанию Вячеслава Иванова, «ремесленником веселого ремесла» — исполнителем «творческих заказов общины». Поскольку у общины денег нет, заказ получался у государства, но давался он, конечно, от имени народа.
Предвидя идиллическое будущее, Вячеслав Иванов мечтал об единомыслии. Зритель в эпоху дионисийского разгула трагедий и мистерий «затеривается в единомысленном множестве». Единомыслие действительно было достигнуто, но добилась его не элита с ее гордыми мечтами, а революционная интеллигенция, победители, сумевшие обуздать мысль и личность. «Орхестры и фимелы» обернулись самодеятельностью, которая особенно хорошо прививалась в лагерях, потому что освобождала от тяжкого труда. По свидетельству Марченко, сейчас положение изменилось: самодеятельностью и хоровым пением занимаются только «полицаи», остальные предпочитают тяжкий труд. Мы долго хвастались тиражами книг, считая большой тираж признаком народности, а сейчас книги вроде как перестали раскупаться. Один только Кочетов вызывает сенсацию не меньшую, чем хороший детектив на Западе. Может, ловкий сыщик из полицейского романа — это и есть современный миф?
Когда Мандельштам привел меня к Вячеславу Иванову в его скромную комнатку в Баку, где сидел мальчик и готовил уроки, а милая дочь угостила нас чем-то вроде чая, мы услышали жалобу хозяина, что ему не удалось договориться с победителями. Он пробовал это сделать через Каменеву, но ничего не вышло. «Я ведь всегда был за соборность, вы знаете», — сказал он, поясняя, почему хотел пойти на сотрудничество. По дороге домой, то есть в вагон, стоящий на запасных путях, Мандельштам вспомнил эти слова и удивился: что Вячеслав Иванов понимает под соборностью? Армию? Толпу? Митинг?.. Понятия «соборность» и «коллективизм» в статьях Вячеслава Иванова не разделяются. Между тем соборность — понятие церковно-религиозное, ничего общего с коллективизмом не имеющее и даже ему противопоставленное. Соборность — это братство лиц, входящих в собор и сознающих себя детьми единого Отца. Коллектив — механическое объединение индивидуумов для самообороны и определения своего места в чуждом и страшном мире. В коллектив загоняет страх, потерянность, жажда пайка. В нем нет и тени братства, и хорошо, если человек человеку не всегда волк. Коллектив подчиняет человека, зато снимает с него сознание ответственности. Современное государство с его формами хозяйства и научного исследования способствует образованию коллективов. Это относится ко всем развитым государствам, а далеко не только к тоталитарным, хотя последние умело использовали коллективы для подчинения человека. Они делают это в более откровенной форме, чем государства, сохраняющие демократическую структуру. Сущность же остается одинаковой.