Вопрос Семенко о «малиновой ласке» заставил меня призадуматься. Почти случайно я натолкнулась на некоторые смысловые уточнения, характеризующие скорее внутренний импульс, чем ставшее стихотворение. Комментарии к стихам, по-моему, излишняя роскошь, но человек — существо противоречивое, и я решила записать кое-что из найденного мною.
Когда Мандельштам писал «Канцону», он не переставал мечтать об Армении, которую назвал «страной субботней». Уже через один Арарат она связывается с Библией и с праотцами: чем не «младшая сестра земли иудейской»? Мандельштам жаловался, что «был возвращен насильно» в «буддийскую Москву», и то и дело вспоминал «сто дней» (на самом деле их было почти полтораста, но в ста днях есть крушение надежд), проведенных в Армении. Пейзаж в «Канцоне» — «край небритых гор», то есть поросших невысокой растительностью, — мог бы сойти за армянский, если бы не «до оскомины зеленая долина». Даже альпийские луга не дают яркой зелени — высокогорные, они всегда сероватые — особенно в сухом воздухе Закавказья. Яркие долины принадлежат влажному климату, а в Армении «кротовое поле, как будто с издевательской целью засеянное каменными зубьями», «красная пыль араратской долины» и «кругом глазам не хватает соли. Ловишь формы и краски, и все это опресноки»... Любопытно, что речь идет о зрительных ощущениях, а соли приписана та роль, которую она играет во вкусовых. Это не перенос ощущений, а, скорее, нечто вроде синтеза. Вероятно, и в стихах, и в прозе можно обнаружить, как одно из чувств вызывает к действию остальные. Настороженность внутреннего слуха пробуждает осязание, зрительные ощущения обостряют обоняние... Весь чувственный аппарат отвечает на любое раздражение совместным откликом.
Пейзаж в «Канцоне» не армянский, а, скорее, обобщенно средиземноморский и в значительной степени ландшафт мечты. Мандельштам говорил, что в народных сказках люди, никогда не видевшие моря, представляют его себе как воплощение синевы, а гору — такой, как Арарат: чистый конус с хорошо обрисованной подошвой и ровной вершиной в белой шапке. (Даже Арарат вызывает страшные представления: он носил в дни нашей жизни в Эривани огневой пояс. Турки загоняли курдов на снежную вершину горы, по мере подъема сжигая кустарник, чтобы они не прорвались вниз. Хорошо было Ною на земле без людей — спасся на Арарате... Курды в Джульфе пробовали спастись вплавь и бросались в реку, но с нашей стороны пограничники открывали огонь. Всюду огонь... Курды в первой четверти века перебили армян, а во второй четверти были сами перебиты хозяином, пославшим их на убийство. Всегда одно и то же...)
В «Канцоне» Мандельштам назвал страну, куда он рвался. Он ждал встречи с «начальником евреев». Следовательно, умозрительное путешествие совершается в обетованную страну. Проникнуть в нее можно только через «край небритых гор», и цветовые взрывы начинаются только после встречи с «начальником евреев», которому он скажет библейское «села» в ответ на «малиновую ласку». Мандельштам помнил о древности евреев и назвал их племенем пастухов, патриархов и царей. Царям положено носить пурпур, и это одно из объяснений цветового эпитета. Из теплых красных выбран малиновый, потому что в русском языке он имеет положительную окраску: «малиновый звон», «не жизнь, а малина» (этому не противоречит употребление этого выражения в горько-ироническом смысле: «Что ни казнь у него, то малина»). Таковы не основные, а дополнительные оправдания эпитета. Я расспрашивала знатоков, нет ли какой-нибудь красной оторочки на еврейской ритуальной одежде, но ее не оказалось. Даже одежда Иосифа была не красной, а разноцветной... Только случай навел меня на догадку, почему ласка представилась Мандельштаму окрашенной в теплые красные тона, и случай этот связан с рассказом Е. С. Ласкиной.