В разговорах Сурков всегда ссылался на таинственную ипостась «они». Он говорил: «Я не знаю, как «они» на это посмотрят» или: «Я не знаю, будут ли «они» печатать Мандельштама». Я заметила, что «они» считают, думают, полагают... Однажды я спросила: кто же это «они»? «Ведь для меня «они» это вы». Он был крайне удивлен — мы так приятно разговаривали, и для него, поэта, вдова погибшего поэта была дамой, которую он однажды принял без очереди. Потом я поняла, что мир состоит из этажей и те, кто выше, называются «они». Сурков ходит на один из невысоких этажей, и ему тоже говорят, что надо доложить и выяснить, как «они» на это посмотрят. Над следующим «они» перекрытие, а затем снова «они». Я нахожусь внизу, еще ниже Зинаиды Капитоновны, и для меня ее шеф — олицетворение таинственного «они». У Суркова не те «они», что у человека, именуемого «некто в штатском». О мнении других «они» Сурков узнает от «некто в штатском». Кругом «они», и Сурков мечется, улещивая писателей, ведя классовую борьбу и вымаливая у тех, кто «они», кое-какие подачки для своих подопечных. В классовой борьбе он должен сохранять кадры. Один писатель на семью из трех (жена и сын) потребовал квартиру в четыре комнаты. Сурков не мог ему отказать: «Иначе он может скатиться в контрреволюцию». Сурков рассказал мне этот прискорбный случай и пожаловался, как трудно управлять литературой и стоять у кормила. Четырехкомнатные квартиры предоставляются только тузам. Человек часто причисляет себя к тузам раньше, чем «они» его заметили. Отказать в квартире нельзя, потому что будущий туз возьмет да скатится, а это скандал, и допускать его нельзя. У него копошится тайное подозрение, что Пастернаку следовало вовремя расширить жилплощадь и тем самым предотвратить сочинение романа.
Однажды Суркову позвонил Ардов, что до Ахматовой дошли слухи, будто опять задерживается ее книга. (Речь шла о книге с предисловием Суркова, которое развлекло и утешило Ахматову: «По крайней мере, все ясно и без дураков».) Сурков, узнав о клеветнических сплетнях (книгу обсасывали какие-то «они» и снимали все, что попадало им под руку и казалось недостаточно сладким), возмутился: «Зачем они ее запугивают такими рассказами! Ведь она может опять уйти во внутреннюю эмиграцию!»
Суркову нелегко подхватывать писателей, которые норовят «скатиться» или «уйти», еще труднее заниматься классовой борьбой и воевать с призраками, но самое трудное — распределять реальные блага: квартиры, дачи, пакеты и пайки — кому в конверте, кому в кульке... Нельзя винить его, что он пускает струи сиропа на патоке и уснащает речь окающими звуками, как Алексей Максимович, а иногда кусается и ест падаль. Я бы не хотела очутиться на его месте: трудно...
Сурков не хуже, а может, лучше других функционеров. За наше краткое знакомство я успела немало наговорить вещей, нетерпимых для слуха (раньше была формула: «Я наговорила на десять лет»)... Факт, что он на меня не донес, — на такое способен не всякий функционер. Но всякий функционер мертвит и убивает слова, мысли и жизнь. Он убивает и себя, и никакая патока его не спасет. Мы с Сурковым ровесники. При первой встрече он с ужасом на меня посмотрел: так вот что такое шестой десяток! Я видела его на похоронах Эренбурга и поразилась стеклянному склеротическому глазу и отвислой слюнявой губе. Теперь моложе оказалась я: ничто не спасет функционера от раннего маразма.
Последнее высказывание Суркова, которое до меня дошло, относится к Солженицыну. «Я, конечно, понимаю, — сказал Сурков, — что Солженицын крупный писатель, но «если враг не сдается, его уничтожают»...» Уместная цитата из Горького все равно что ссылка на самый высший этаж дома, где сидят «они». Таково значение литературы в нашей стране.
Я ушла из Союза писателей, написав Суркову письмо, что «ноги моей не будет в вашем грязном учреждении». Мне казалось, что я один раз нарушила свое обещание, а на самом деле я дважды была в их кино (на «Евангелье по Матфею» — очень не понравилось — и на «Диктаторе» — Чаплин хорош даже в среднем фильме) да еще раз пообедала в ресторане, возвращаясь с похорон Эренбурга. В другие отношения с социалистическим реализмом я не вступаю. Жизнь прожита без них, да к тому же они меня так же любят, как я их. А Мандельштама просто не переносят.