Я уже раньше видала этого человека у Сабашниковых в доме. Он приезжал якобы к Барановским, рассказывали мне сестры, но все знали, что бывал у них исключительно из-за Нины Васильевны. Он сидел молча, подперев рукой голову, у них на балах, на обедах и на елке. Он бывал только в тех домах, в тех концертах и театрах, где мог встречать Нину Васильевну. Он смотрел на нее, стараясь сам быть возможно незаметнее. Он ни на что не претендовал: ни на разговоры с ней, ни на ее внимание. Никогда не объяснялся в любви. Он посылал ко всем ее дням, ко всем праздникам корзины и букеты цветов, которые своей ценностью и роскошью превосходили все, что можно было достать в Москве. Екатерина Васильевна Барановская очень жалела Плотицына и не позволяла молодежи смеяться над бескорыстным чувством этого человека, которое находила очень трогательным.
Мы с Ниной Васильевной нашли для букета вазу, и я хотела ее понести на балкон. «Оставь ее здесь, в гостиной, — сказала Нина Васильевна, — чтобы не было лишних разговоров». «Теперь Федя скоро приедет, — прибавила она, взглянув на часы. — Как-то вы встретитесь? Ты очень похорошела, моя девочка». Я вспыхнула от удовольствия. «Да, это от нового платья», — сказала я. «Ты так думаешь?» — уж совсем весело рассмеялась Нина Васильевна. Она вынула две розы из букета, освободив их от проволоки, и, нагнув к себе мою голову, приколола цветы мне в волосы. Поднимая вверх руки, она коснулась своей обнаженной рукой моего лица, я прильнула к ней губами. Я в первый раз осмелилась поцеловать ее. И она не рассердилась. Какое счастье!
С того дня я всегда, когда мы были одни, целовала ее руки. Она шутливо отнимала их… «Как бабушке», — смеялась она. «О, нет, не как бабушке». И это «ты», которое она теперь просила меня ей говорить, создавало близость, интимность, о которой я еще так недавно не осмеливалась мечтать.
«Ну беги, танцуй, я так рада, что тебе весело». — «Не весело, а я счастлива», — лепетала я, пожирая ее влюбленными глазами.
На первую кадриль меня пригласил брат Евреинова, высокий, красивый лейб-казак. «Первую кадриль Катерина Алексеевна обещала мне», — раздался позади меня знакомый голос. Я обернулась и в первую минуту не узнала стройного юношу, смотревшего на меня в пенсне. Федя! «В таком случае прошу вторую кадриль», — сказал, улыбаясь, офицер и отошел. Федя предложил мне руку и повел меня к двум стульям, связанным его носовым платком. «Вы простите меня, — сказал Федя, усаживаясь со мной, — я давно уже ищу вас, я вас тоже не узнал, единственная возможность говорить сегодня с вами — это танцевать, потому я и позволил себе. Вы не сердитесь?» Федя так прежде никогда не говорил со мной. Он тоже обращается со мной, как с дамой. Мне это было очень приятно. «А вообще, — продолжал Федя, — я сегодня не хотел здесь быть, в этом пошлом обществе мне только вас хотелось видеть». — «А вы видели Нину, — перебила я его, — как вы ее нашли?» «Да, видел. Мне очень горько за нее. Какой пошляк ее избранник! Не правда ли?» Я не знала, что ответить. Избранник Нины Васильевны не может быть пошляк. И петербургское общество, которого я раньше никогда не видела, казалось мне изящным и интересным. Я промолчала.
«Почему вы так говорите о Нине? — спросила я. Сердце мое было переполнено любовью к ней. — Все, что она делает — хорошо, она лучше всех». — «Да, я недавно тоже так думал. Но этот брак!.. Я вперед вижу ее будущее: народит детей, уйдет в семейную жизнь, забросит музыку, отойдет от прежних идеалов, как все». — «Нет, не все», — сказала я убежденно, отыскивая глазами среди танцующих сестру Маргариту, и только хотела рассказать Феде, как она, несмотря на замужество и детей, осталась верна своим идеалам, как за мной, в кустах, раздался мужской голос: «Кто эта черноглазая девочка? Какая прелесть! Познакомь меня». Через секунду Евреинов подвел ко мне высокого рыжего человека, очень некрасивого, назвал его, и когда я приподнялась со стула, этот рыжий человек, поклонившись, взял меня за талию и сказал: «Милые юнцы, на балу танцуют, а не разговаривают, заметь себе это, Федя». И он, крепко прижав меня к себе, завертел меня в вальсе. Потом пригласил на котильон. «Я обещала его Феде». — «Ну ничего, Федя будет сидеть рядом с вами и разговаривать, а мы будем танцевать и ужинать вместе». Меня очень смущала его настойчивость. Он засмеялся и подозвал Федю. «Спеши на выручку, Федя, твоя дама сейчас заплачет». Но и Федя спасовал перед ним и согласился уступить меня. «Как Катерина Алексеевна хочет». Когда он отошел от нас, Федя сказал мне, что давно знает, «что это умнейший человек, земский деятель, хотя, к сожалению, дворянин, проникнутый всеми предрассудками своей касты, но сильный человек, знающий чего хочет среди всеобщей нашей расхлябанности». «Как Федя умен, как он все понимает, — думала я, — и при этом говорит со мной как с равной».