Я старалась не смотреть в сторону рыжего человека, взгляд которого меня невольно притягивал. «Что он вам сказал, почему вы так смутились?» — допрашивал меня Федя, заглядывая мне в лицо. Но под деревьями было темно, и он не заметил, как я покраснела. «Знаете что, — вдруг сказал он, — пойдемте в парк и не будем танцевать, хотите?» — «Конечно, хочу». «Это будет неприлично, — подумала я, — но Федя не кавалер, он мальчик, и другие гуляли в парке, и, может быть, нас не увидят». Мы сошли с площадки и, очутившись в неосвещенной стороне парка, не сговариваясь, побежали вниз по горке к реке. Там мы сели на лавку у пристани для лодок. Темное небо было усыпано звездами, совсем рядом с нами в кустах щелкал соловей, вода в реке тихо плескалась об качающиеся лодки. «Поедем на лодке?» — предложил Федя. Но я отказалась, мне не хотелось двигаться, хотелось сидеть так без конца. «Правда, как хорошо?» — вполголоса спросил Федя. Я, тоже шепотом, ответила: «Да». И мы продолжали сидеть молча. Это место, над рекой Сетунью, было очень похоже на то место нашего неудачного свидания у нас на даче. Но как не похоже было все, что я сейчас чувствовала. Мне тогда недоставало именно того, что сейчас было: Федя сидит тут для меня, он молчит, но чувствует то же, что и я. «Если сейчас звезда упадет, что вы пожелаете?» — спросил он шепотом. «Чтобы всегда так было», — ответила я ему также тихо. «И я тоже». И мы опять замолчали. Сверху из сада доносилась бальная музыка. Между деревьями мелькали пары гуляющих. Некоторые спускались до реки, но когда они проходили около нас, мы прятались, притаившись на нашей скамейке. «А вдруг сестры соберутся уезжать, — не без страха подумала я, — и будут меня искать». — «До ужина вас все равно не отпустят», — успокаивал меня Федя. Но мы все же направились к дому по моему настоянию. Федя повел меня самой длинной и темной дорожкой. Я спотыкалась и царапалась о кусты. Он взял меня за руку и повел, как ведут ребенка. Как похоже было прикосновение его мягкой, теплой руки на Нинино. «Какой счастливый день», — думала я, но не могла заставить себя сказать что-нибудь вслух. Молчал и Федя. Когда мы приблизились к дому, он сказал, выпуская мою руку: «Идите через сад, а я пойду через дом».
На балконе, в зале и в гостиной накрывали столы. На площадке собирались к котильону. Толстый полковник Марченко, безнадежно вздыхающий по Нине Васильевне, дирижировавший всегда на балах у Сабашниковых, открыл котильон с ней. Заиграли мазурку. Марченко держал Нину Васильевну за кончики пальцев, выдвигал ее перед собой, отставая немножко, как будто не смея идти рядом с ней. И она, как всегда, танцевала так, как будто была одна, она выступала в мазурке, как в полонезе, плавно, не подпрыгивая, как другие, не повертывая голову к кавалеру. Она смотрела перед собой, опустив неподвижно руку с веером. Я не сводила с нее глаз. Позади нее развевалась кружевная отделка ее длинного белого платья. «Крылья ангела», — сказала я, видя, что Федя тоже смотрит на нее с восхищением. «Да, — ответил Федя, — как вы ее любите», — теперь он смотрел не на сестру, а на меня. «Да, больше всех на свете». — «Да», — опять повторил Федя. Мы ни о чем не могли говорить, меня постоянно приглашали танцевать. Нина Васильевна раз подвела ко мне Сергея Ивановича, так звали рыжего господина, и Федю и спросила: «Начало или конец?» — «Конец», — нерешительно выговорила я. «Верно», — сказала, улыбнувшись мне, Нина Васильевна и пошла вальсировать с Сергеем Ивановичем, а Федя сел ко мне. «Почему вы угадали?» — спросил Федя. Я не знала, что сказать, я как раз думала, что «конец» — Сергей Иванович и хотела танцевать с ним.
Когда Федя искал наши места для ужина, он увидал карточку Сергея Ивановича рядом с моей. «Хотите, я отодвину ее подальше?» — «Нет, неловко», — сказала я, в душе очень довольная, что Сергей Иванович будет моим соседом. Сергей Иванович все время шутил и поддразнивал нас с Федей. «Что же вы не благодарите меня, что я не мешал вам во время котильона? Выпейте вина, барышня. Я боюсь, что вы простудились, на реке сегодня был туман. Когда долго слушаешь соловья, надо одеваться потеплее». Федя краснел, отшучивался и старался скрыть свою досаду. Я смущалась, но мне было очень весело.