Я так много слышала о нем, о его лице. Художник Дурнов, как раз тогда писавший его портрет по памяти, после того как видел его, много говорил о том, какие у него необычайные глаза, как невозможно трудно передать пронзительность и остроту его взгляда, что мало кто может выдержать этот взгляд.
Но я не увидела ничего необычайного в его простом, мужицком лице. Немного сощуренные глаза смотрели из-под густых бровей добродушно и обыкновенно, по-стариковски, как на большом фотографическом портрете, который я каждый день видела на столе у сестры Саши.
«Пора ехать», — сказала Нина Васильевна, тронув меня за руку. Она стояла такая же растерянная и онемевшая, как вся наша компания клоунов, не спуская глаз со Льва Николаевича, который теперь медленно двинулся через залу к выходу. Мы пошли за ним, не простясь с Софьей Андреевной, никого и ничего, кроме него, не видя.
Лев Николаевич посторонился и пропустил нас на лестницу. Он смотрел нам вслед и весело засмеялся, когда мой брат и сестра съехали головой вниз по перилам лестницы и, взявшись за руки, стали раскланиваться как клоуны в цирке в ожидании аплодисментов. «Молодец девочка», — сказал он о моей сестре. Почему он узнал, что это не мальчик? Может быть, по маленьким рукам и ногам — широкий балахон совершенно скрывал ее фигуру.
Татьяна Львовна, я видела, следила за мной глазами и хотела возобновить наш разговор, она спустилась за мной по лестнице, я как бы нечаянно, надевая шубу, приоткрыла маску на всякий случай, чтобы она убедилась, что это не Нина Васильевна.
Мы с Ниной Васильевной не поехали в другой дом, как остальная наша компания. Мы вернулись домой, чтобы поделиться впечатлениями. Мы видели живого «великого писателя земли Русской». Нина Васильевна видела его раньше, говорила с ним даже, когда он приходил к Барановским по делу издания книжек для народа в дом Сабашниковых на Арбате, чтобы познакомить их с Чертковым.
Нина Васильевна находила его лицо совершенно необычайным, единственным. Она видела на нем печать гения, которую я тогда не рассмотрела.
Я бунтую
Теперь, после своего замужества, Нина Васильевна проводила зиму в деревне, и я чаще стала видеться с Нелли Токмаковой. Мы подросли, наши буйные игры, шалости сменились более серьезными занятиями: теперь нас сближал общий интерес к социальным проблемам. Мы много читали и говорили об этих вопросах. Но читали беспорядочно — книги, которые нам случайно попадались под руку. Нашим чтением никто не руководил, так как мы скрывали его ото всех, воображая, я по крайней мере, что эти книги запрещенные.
Но вплотную поставил перед нами социальный вопрос — голод. Голод в 1891 году в центральных губерниях России. Кругом все говорили и писали об этом бедствии. Слова Л. Н. Толстого особенно потрясли. И рассказы свидетелей, работавших на местах, о заболеваниях и смертях крестьян от голода.
Я непременно хотела ехать на один из пунктов по устройству столовых и привоза провианта, которые наши знакомые организовали на местах. Но мать не пустила меня. Она говорила, что я здесь могу быть гораздо полезнее, чем там, в непривычной деревенской обстановке, где надо уметь запрячь и отпрячь лошадь, ездить в розвальнях десятки верст в холод и вьюгу, что я схвачу тиф или оспу, как одна наша знакомая, и что от этого никому лучше не будет.
Я согласилась с ней и занялась в Москве сборами денег, покупкой муки, капусты, отправкой их на распределительные пункты в Епифанский уезд Тульской губернии, где работали дочери Л. Н. Толстого.
Все наши знакомые в Москве занимались тем же — помогали кто чем мог страдавшим от голода и холода: шили рубахи, портки, детские платья, устраивали концерты, лекции, выставки, доходы с которых поступали туда же.
Но эта крохотная временная помощь в одном уголке огромной России не давала успокоиться, не разрешала вопроса об общем зле, царившем во всем мире. В Лондоне по соседству с богатыми кварталами из года в год ежедневно умирали люди от голода. Мне казалось чудовищным, что в девятнадцатом веке не разрешен еще этот вопрос. Что надо делать, как жить, чтобы люди рядом с тобой не умирали от голода? Толстой отвечал на этот вопрос, предлагал средство, доступное каждому: людям имущим отказаться от всякой роскоши, отдавать свой избыток неимущим, делиться с ними всем… Я тотчас же стала это делать: я перестала выезжать, шить себе длинные платья у дорогой портнихи, отдавала все свои деньги на муку, крупу и одежду голодающим. И впоследствии я всегда сохранила привычку не иметь для себя ничего лишнего. Но я понимала, что это не выход. Необходимо что-то другое, общеобязательное для каждого человека.