В четыре часа Степан доложил мне (Саша и Маша еще болели, лежали в постели): «Князь Александр Иванович приехали и прошли вниз, в маленькую гостиную». — «Проси князя наверх, в кабинет, и доложи мамаше о нем». Степан вытаращил на меня глаза. Мать никогда не выходила к Урусову, когда Саша принимала его у себя внизу. «Что это значит?» — удивилась и Маша. Я рассказала ей, какой скандал закатила мне мать из-за того, что я принимала одна Урусова. «Но, правда, ты сидела с ним до ночи. Ты ведь легла страшно поздно?» — «Нет, Урусов рано уехал, я сидела одна в столовой, разбирала книги, чтобы не тащить их наверх».
Через несколько минут Степан опять прибежал ко мне наверх: «Наталья Михайловна приказали вам сейчас же иттить в кабинет». Я было хотела пойти в кабинет позже, но что подумает Александр Иванович? Может быть, он беспокоится? И я побежала вниз.
Когда я вошла в кабинет, мать посмотрела на меня сердито, Александр Иванович — встревоженно. Но увидав мое лицо, он мгновенно успокоился. Так оно, верно, «глупо», по выражению Маши, сияло. «Вот я Наталье Михайловне рассказываю о моем вчерашнем выступлении в суде…» — начал он, вопросительно поглядывая на меня. «А я вчера даже не успела спросить вас о нем».
«Пройдемте в столовую, Александр Иванович, — сказала мать вставая. — А ты, Катя, иди разливать чай», — добавила она поспешно, заметив, что я хочу идти. Когда мы на минуту остались одни, Урусов спросил: «У вас были неприятности из-за меня? Мне так жаль…» — «Не жалейте меня, я так счастлива. Я самый счастливый человек на свете!» И мы смотрели, не отрываясь, друг на друга и молчали, пока не вернулась мать.
И начались счастливые дни. Теперь мы уже виделись каждый день: у нас или мы встречались у замужних сестер, у профессора Кирпичникова, с дочерью которого я нарочно подружилась, чтобы бывать у них в доме и видать там Урусова. Встречались мы и в театре, и на концертах.
Этой зимой я была в разгаре своей общественной деятельности. Урусов покупал билеты на благотворительные спектакли, которые я устраивала. Он не пропускал ни одной возможности для нас встретиться. Он участвовал в моих литературных вечерах, где читал «Поэмы в прозе» Бодлера, которые перевел для меня.
Наедине мы видались урывками, как и прежде, изредка переписывались, передавая при свидании свои записки. Я была совершенно счастлива, мне ничего другого не надо было. Лишь бы не менялось то, что было, лишь бы он не менялся ко мне. Урусов был теперь всегда весел, ко мне особенно внимателен и нежен. Интересен и блестящ в обществе еще больше, чем всегда. Когда его слушали и восхищались им в большом обществе, я с замиранием сердца думала: «И этот замечательный человек любит меня, такую маленькую, ничтожную, и все, что он говорит и делает, он говорит и делает для меня, я для него милее и дороже всех». И я молилась в душе, чтобы он не разлюбил меня.
Дня через три после того счастливого вечера у нас в столовой Урусов заехал к нам неожиданно рано и сообщил, что заболела его мать — она с дочерью жила за границей — и сестра вызывает его туда срочно. «Я еду на днях, как только устрою свои дела». И, взглянув на меня, добавил: «Отложить никак нельзя, maman ждет меня». Я пришла в отчаяние. На второй неделе Рождества должен был состояться парадный бал в Благородном собрании (особенно парадный — на нем впервые присутствовал наш новый московский генерал-губернатор — великий князь Сергей Александрович с великой княгиней Елизаветой Федоровной). Урусов дал мне слово быть там, и я страшно радовалась. Мы ехали на этот бал с Ниной Васильевной, значит, я была бы с Урусовым сколько хотела. Я мечтала день и ночь об этой встрече с ним на балу, где в толпе мы были бы одни и спокойно могли бы говорить. Я откладывала все разговоры с ним до этого вечера. Платье мое было готово, очень простенькое, сшитое домашней портнихой, но я теперь не придавала значения своей внешности. Урусов любил меня не за нее, я была хороша для него во всех нарядах.
Когда он стал прощаться, я вышла в прихожую, будто бы для того, чтобы позвонить лакею проводить его. «Вы уедете… вы не будете на балу… вы обещали… останьтесь хоть на несколько дней, — лепетала я, — ведь это единственный, неповторимый случай…»
Я отняла у него шубу, которую он снял с вешалки. Он серьезно посмотрел на меня. Лицо его было расстроенное. «Вы не сомневайтесь, милая Екатерина Алексеевна, что я хочу быть с вами на этом вечере, только болезнь… А вот и Алексей Алексеевич». За мной стоял брат, которого я в своем волнении не заметила. «Здесь холодно, вы простудитесь», — сказал Урусов, пожал мне руку и уехал.