Даже когда в Судже был поставлен памятник Щепкину — в день его юбилея — и Урусов должен был, как ближайший друг семьи Щепкиных, участвовать в празднествах по этому случаю и остановиться в имении у Евреиновых, где я его ждала, он не приехал, так как заболел воспалением уха. Лежал в Москве, а потом уехал к себе в имение Марьинку.
Но на даче мы совсем не бывали вдвоем, и его заезды только волновали и раздражали меня. Он очень много говорил о своем маленьком хозяйстве, о том, какие деревья насажал, как увеличил огород, сколько молока дают его коровы, как Мари успешно и много работает. И из его слов можно было заключить, что он все время с Мари, что он неохотно уезжает из Марьинки куда бы то ни было. «Вам все это неинтересно, Екатерина Алексеевна?» — спрашивал он. «Да, очень скучно, я ненавижу хозяйство», — отвечала я резко. «Как жаль!»
Как-то раз, когда я собиралась ехать в город будто бы по делу, я написала ему, просила приехать в Брюсовский, чтобы нам повидаться.
Была страшная жара. Дом наш был совсем пустой, окна замазаны белой краской, мебель — в чехлах. Я ждала его, ходила по комнатам в страшном возбуждении. Увидев себя неожиданно в зеркале, я удивилась, как я красива. На моем смуглом лице горел румянец, глаза лихорадочно блестели. Я радовалась, что он увидит меня такой и в его любимом желтом платье.
Наконец-то я дождалась его. Но Александр Иванович был какой-то странный, молчаливый. «Почему вы приехали в город?» — спросил он меня, как только мы поздоровались. «Чтобы вас видеть». — «А дома знают, что я буду у вас?» — «Конечно, нет. Никто не знает и не узнает». — «А может быть, будет лучше сказать, что мы виделись. Вот, кстати, я завез для Александры Алексеевны книгу». — «Как хотите, только я не понимаю зачем». У Александра Ивановича было скучающее лицо, и он вяло начал что-то рассказывать. Мой восторг сразу погас. Он отошел от меня в конец комнаты. «Отчего вы не сядете?» — спросила я, пододвигая ему кресло. «Мне скоро надо ехать», — и он посмотрел на часы. «Как! ведь вы только что вошли!» — воскликнула я, действительно удивленная его тоном. Он молчал. Я не понимала, что с ним. Что ему не нравится, чем он недоволен? Мной? Но чем, почему? — спрашивала я себя, теряясь в догадках. «Александр Иванович, какой вы странный! Почему вы сегодня такой?» — спросила я упавшим голосом. «Потому, — медленно начал Урусов, — что я старик, и еще потому, что ваша сияющая молодость и красота лишают меня рассудка… А мне надо быть рассудительным за нас обоих. Вы неразумны, милая Катя», — назвал он меня по имени в первый и последний раз. «Вам это неприятно?» — дрожащим голосом спросила я. «Как мне что-нибудь может быть неприятно в вас?» И опять наступила долгая пауза. Мы стояли в разных углах комнаты. «С каким поездом вы едете?» — спросила я, чтобы прервать мучительное молчание. «С пятичасовым, — сказал он. — А вы?» — «Я тоже, мы поедем вместе, нам ведь по дороге или нет?» — пыталась я шутить. «Отлично, — сказал он, — я буду в третьем вагоне от конца и там буду вас ждать». Он без особой нежности поцеловал мне руку и ушел. Что с ним? — спрашивала я себя, заливаясь слезами, как только осталась одна. Я так много ждала от этого свидания, так радостно к нему готовилась…
Он ждал около вагона, заботливо усадил меня против себя на место, которое заранее приготовил. Теперь он смотрел своим обычным нежным, внимательным взглядом, которым так избаловал меня. «Он теперь мой, — подумала я, — сейчас он объяснит мне, что с ним было». Но он заговорил под шум говора и стук колес о том, как он «увидел» меня в первый раз. Это было в первый год нашего знакомства, летом, когда он посетил нас на даче.
Мы играли в теннис на площадке в парке. Увидев его издали идущим с Сашей, я бросила ракетку, побежала к ним навстречу и пошла рядом с ним. До нас донеслись негодующие крики молодежи, звавшей меня доиграть партию. Но я не обращала на них внимания. Я внимательно слушала, что Урусов рассказывал сестре. Он никак не может засесть за статью о Бодлере, которую он обещал во французский журнал, — у него так много других дел… Было уже темно, он не видал моего лица, но его поразил мой голос, горячность, с которой я сказала, что надо бросить все дела и писать о Бодлере, это важнее всего. «Что этой девушке с черными глазами Бодлер и что я ей?» — подумал Урусов по дороге от нас. Вернувшись домой, он раскрыл свои записки и на другой день засел за статью о Бодлере.