«Хорошо, что они при мне, их надо тотчас же послать, не правда ли?» — спросил он, робко взглядывая на меня. И отправил их немедля.
Когда у него просили взаймы, он никогда не отказывал. Нищим всегда подавал, и не медяшки, а серебряные монеты. И щедро раздавал на чай. У нас для этого на камине лежали стопочками пятидесятисантимные монеты, что очень поражало французскую прислугу, так как на чай у них полагалось давать десять сантимов извозчику, почтальону и так далее.
Так жили мы мирно и буржуазно с «декадентом» Бальмонтом, о диких выходках которого в Москве ходили невероятные легенды.
Порядок нашей жизни. Характер и вкусы Бальмонта
Где бы мы ни жили, Бальмонт строго распределял свое время. Вставал рано; не позже 8 часов появлялся к чаю с кипой газет на разных языках. Тотчас же после чая уходил гулять — как зимой, так и летом. Погуляв с полчаса, никуда не заходя, садился за работу и до часу дня сидел у себя, никого не принимая, ничем не отвлекаясь, писал, читал, изучал какой-нибудь язык.
У него были совсем необычайные способности к языкам. Испанский он изучил в четыре месяца (правда, мы жили тогда в Испании). Он читал Кальдерона, Сервантеса и других классиков в подлинниках. Сервантесом он был так увлечен, что всюду носил с собой «Дон Кихота» с карманным словариком. Мы в то время жили в Венеции, и он не расставался с «Дон Кихотом», читая его в гондолах, на Лидо и дома мне вслух, хотя я не понимала испанского. Я была очень довольна, что он кончил «Дон Кихота» до нашего приезда в Рим.
Известный испанолог француз Лео Руаннэ в Париже не хотел верить этому. «Четыре года, хотите вы сказать, и то это мало, чтобы знать язык в таких тонкостях, как ваш муж». — «Но он плохо говорит», — сказала я. «Превосходно на языке семнадцатого века, на современном похуже».
Бальмонт всю жизнь изучал какой-нибудь новый язык. Хорошо он знал французский, немецкий, греческий, латинский, итальянский, испанский, польский, литовский, чешский, норвежский, датский, шведский. Похуже грузинский, немного японский, санскрит.
После завтрака он опять выходил. Шел в библиотеку читать, рылся в книгах, делал выписки.
Читал он по самым разнообразным вопросам (иностранные книги всегда в подлинниках): по истории, философии, религии, языковедению; одно время очень много по естествознанию — для пополнения своих недостаточных знаний в этой области.
Вернувшись домой, он читал на иностранных языках с учителем, чаще с учительницей, для хорошего произношения. После обеда сидел с нами (наша семья состояла из меня, нашей маленькой дочери, ее воспитательницы, Екатерины Ивановны Струковской, и моей племянницы Нюши — Анны Николаевны Ивановой, которая много лет жила с нами за границей), читая нам вслух свои новые стихи или переводы.
В эти часы он любил видеть у себя гостей, и к нам приходили друзья, обыкновенно русские. Французы не «заходили», а приходили только по приглашению. Для них мы устраивали журфиксы и принимали их отдельно: русские как-то плохо сливались с французами, им не нравилась подтянутость французов, их определенные формы общения, которые русские принимали за условность и светскость, и тяготились «тонностью» французов. К французам больше подходили поляки, и они часто встречались у нас. Поляки очень ценили, что у нас в доме можно было говорить на своем родном языке. Бальмонт хорошо говорил по-польски. Однажды вышел неприятный инцидент с ними: наши гости — тут были поэты, художники, их жены — говорили очень оживленно по-польски, а когда с вопросов искусства перешли на политику, они стали ругать сначала русское правительство, чему Бальмонт всегда сочувствовал, потом вообще русских. Тогда Бальмонт вспылил и просил их не забывать, что мы русские и что они в русском доме. Все переконфузились, извинились, разговор разладился, но дружеское их отношение к Бальмонту не изменилось, мы продолжали с ними видаться и дружить, только поляки стали осмотрительнее в выражениях своих враждебных чувств к русским.
Бальмонт бывал и у поляков, и у французов, и у русских. Я — только у русских: француженкам и полякам я отдавала визиты, так как очень тяготилась их обедами и зваными вечерами, где дамы сидели отдельно от мужчин, говорили о туалетах, о последних модных романах, а больше всего сплетничали на чужой счет.
Но чаще всего мы проводили вечера дома. Театр Бальмонт не любил, с трудом досиживал до конца представления, драмы в особенности. К общему скандалу в Москве, он ушел из Художественного театра с «Чайки» Чехова. «Чайка» только что там была поставлена и шла с шумным успехом. Оперой Бальмонт меньше тяготился. Любил Вагнера. Мы из Нюрнберга раз ездили в Байрейт его слушать.