Но Елене все это казалось недостаточным. Она непременно хотела если не жить вместе с нами, то постоянно общаться. Но от этого я отказалась наотрез. Она хотела, чтобы наши дети росли вместе. Но как раз в этом пункте — воспитания детей — мы с ней расходились больше всего. Она считала, как, впрочем, и Бальмонт, что от детей ничего скрывать не надо, что дети, хотя бы даже и маленькие, должны быть посвящены в переживания родителей. А я не хотела этого из-за своей девочки, благо она ничего не замечала ненормального в нашей семейной жизни, очень любила и чтила отца и была счастлива с нами обоими.
Впоследствии я никогда не жалела, что настояла на своем и перестала видеться с Еленой.
Когда Бальмонт, не выдержав, сообщил Нинике, правда, ей минуло тогда тринадцать лет, что у нее есть сестра Мирра — дочь Елены, Ниника отнеслась к этому с большим интересом, но совсем спокойно и просто, потому, думаю я, что она не страдала в детстве от того, что мы с Бальмонтом переживали, не видала дома никаких драм, сцен ревности, ссор…
К. Д. Бальмонт с дочерью Ниной. 1913 г.
Такое положение вещей, особенно если принять во внимание настойчивый характер Елены, было бы невыносимо, если бы не чрезвычайная деликатность и тактичность Бальмонта. Никогда за все эти годы нашего расхождения я не чувствовала перемены его в отношении меня. Мы оставались близкими друзьями. И никогда он не ставил меня в ложное положение. Конечно, случались неловкости («Какая же это еще жена? Я видел его с маленькой, худенькой… А, это вторая, какая же первая?»), но мы с Бальмонтом не придавали им значения. Я рада была, что нашелся выход и что Бальмонт не страдал. Наши близкие друзья, посвященные в наши отношения, бывали у меня и, по настоянию Бальмонта, у Елены. И при мне у нас говорили о ней. Один поэт из самых наших близких друзей убеждал меня повлиять на Бальмонта, чтобы он лучше одевал Елену. «Все знают, — говорил он, — как Бальмонт хорошо зарабатывает, а Елена ходит рваная, и за это осуждают Бальмонта». Я очень смеялась и тут же, в присутствии Балтрушайтиса, передала это Бальмонту. Он очень взволновался: «Я умоляю уже сколько времени Елену сшить себе новое платье, она не хочет, я не знаю как быть». Решили просить жену поэта купить материал, я посоветовала синий или зеленый бархат, еще лучше шанжая, как носила всегда Елена. Бальмонт дал денег. И Елене очень понравилась материя, выбранная мной.
Бальмонт не делал тайны из своей жизни и держал себя так просто и естественно между мной и Еленой, что и другие переставали удивляться и судить нас вкривь и вкось. А может быть, до нас просто не доходили эти пересуды. Бальмонт всегда был равнодушен к тому, что говорили и думали о нем «все», и не выносил сплетен и осуждений.
Критикой своих произведений он не очень интересовался, не обижался на нее, не негодовал даже на клевету, презирал ее в полном смысле слова и не дочитывал, если она была глупой, неосновательной. Остроумие в критике очень ценил. Искренне смеялся над пародиями на себя. Очень нравилась ему пародия Буренина «О, Вышний Волочек» на его стихотворение «О, тихий Амстердам», он сразу запомнил ее наизусть и приводил как пример удачной пародии.
Но он не любил, чтобы его стихи разбирали и критиковали при нем. Я смеялась, что он в этом похож на свою дочь Нинику, которая сказала, когда ей было лет пять: «Я люблю, чтобы меня хвалили до-о-лго». Похвалам он всегда радовался, но большого значения им тоже не придавал.
Только раз он был взволнован и глубоко обрадован, когда я передала ему (в 1907 году, кажется) слова Мстислава Яковлевича Лукина, составлявшего анкету для газеты «Русские ведомости», о том, какие книги больше всего читаются в тюрьмах: на первом месте в рубрике прозы стояло — Л. Толстой, поэзии — К. Бальмонт.
Вино. Болезнь Бальмонта
Мне сейчас семьдесят семь лет. Я видела и коротко знала многих людей, и знаменитых, и совсем неизвестных, в самых разнообразных кругах общества, и в России, и за границей, но я очень мало встречала таких неизменно честных, благородных и, главное, правдивых людей, как Бальмонт. Я находила это всегда, но в молодости это могло объясняться ослеплением влюбленности, но я повторяю это и теперь, с беспристрастием старости, оглядываясь на свою долгую жизнь. Мне не верили, когда я говорила, что прожила счастливую жизнь с Бальмонтом.
С именем Бальмонта, «талантливого поэта», всегда связывалось представление как о человеке беспутном, пьянице, чуть ли не развратнике. Только близкие друзья знали его таким, как я, и любили его не только как поэта, но и как человека: С. А. Поляков (издатель «Скорпиона»), С. А. Соколов (издатель «Грифа»), поэт Ю. Балтрушайтис, художник М. А. Дурнов, поэт Макс Волошин и другие. И много женщин: Т. Полиевктова, ее сестра Вера Зайцева, ее дочь М. А. Кристенсеп, Анна Николаевна Иванова, моя племянница, жившая со мной и Бальмонтом многие годы, мои сестры — А. Андреева, писательница, Т. А. Бергенгрин, Елена Юстиниановна Григорович, писательница, Марина Цветаева, поэтесса, Люси Савицкая, поэтесса и писательница, и многие, многие другие, общаясь с ним долгие годы и, может быть, имевшие романы с ним, сохранили к нему уважение и приязнь до своей старости. И все они соглашались со мной, что Бальмонт был прекрасный человек.