Уже на лестнице чувствовался сильный аромат цветов: роз, нарциссов, гиацинтов, которыми наполнены были все жардиньерки и вазы в парадных комнатах.
Когда еще ребенком я впервые поднималась по этой лестнице, я увидела наверху Нину Васильевну в белом гладком платье, как бы обтекавшем ее фигуру. Я замерла в восхищении. Вот рамка, достойная ее красоты, вот обстановка, где подобает жить этому сказочному существу. И она действительно так свободно и легко двигалась в этом доме, как принцесса в своем дворце.
Детям в этом доме позволялось бегать с гостями по всем комнатам, все рассматривать и даже трогать. Елки на Рождество там были роскошные и очень веселые. Кроме великолепного дерева, увешанного красивыми вещицами, которые мы, дети, могли снимать кто что хотел, были подарки и, кроме того, еще разные развлечения: фокусник, достававший из яйца живого цыпленка, глотавший остро наточенную саблю, бросавший в воздух монету, которая попадала в карман кому-нибудь из детей. Потом нам рассказывали сказки и к ним показывали туманные картины. Потом мы танцевали под музыку Финокки. С нами танцевала Нина Васильевна. Вообще она была душой этих вечеров, и все дети обожали ее, как я. Но ни с кем она не была так нежна, как со мной, чем я была страшно счастлива.
На этих вечерах мы перезнакомились со всеми детьми, которые впоследствии образовали наш кружок молодежи. За чаем я всегда сидела рядом с Федей, не условливаясь об этом заранее; это, верно, устраивала Нина Васильевна. Когда мы встречались в других комнатах, Федя не искал особенно моего общества. Он всегда был окружен девочками, самыми хорошенькими и кокетливыми. Мои братья сообщали мне о победах Феди, и не без зависти к нему. «Намедни он поцеловал Мери, когда мы играли в казаки-разбойники». — «Но она была разбойником? — недоумевала я. — Зачем же казаку целовать разбойника!» — «Это считается. А сегодня он поймал Аню, понес ее на руках, и они целовались». Мои братья, оказывается, знали, когда мальчик влюблен в девочку, ее обязательно надо поцеловать, особенно когда никто не видит, где-нибудь в темном уголочке. Но я знала, что целоваться, вообще «лизаться», как это у нас дома называлось, — нехорошо. И зачем, да еще с мальчиками! С ними интересно играть, бороться, побеждать их. Или разговаривать, вот как я с Федей о его любимой сестре или о каких-нибудь серьезных вещах. И Феде никогда не приходило в голову меня целовать.
С годами наша дружба с ним росла и крепла, но это было уже ближе к юности, о которой я буду говорить позже.
А в ту пору незаметно для меня наступил конец моего детства.
Отрочество
Изменения в жизни нашей семьи, начавшиеся тотчас же после смерти отца, продолжали происходить еще много лет. Изменения внешние и внутренние. Их повлекла за собой, главным образом, ликвидация «Магазина А. В. Андреева», предпринятая матерью в те годы.
Затем, в те же годы, свершились события, очень важные для нас, детей: женился брат Вася, вышли замуж три сестры, одна за другой. Младшие братья поступили в частную гимназию Л. И. Поливанова, считавшуюся в то время лучшей в Москве.
Алешу и Мишу переселили сверху от меня в нижний этаж, где каждый из них жил в своей маленькой комнате рядом с братом Сережей и под его наблюдением. Сережа кончил тогда Первую классическую гимназию.
От нас ушла, к моему величайшему горю, моя любимая гувернантка Анна Петровна. Ее заменила при нас с сестрой Машей француженка Semain, добродушная старушка, которую я не обижала, но и не любила. Всякое чувство к какой бы то ни было гувернантке я считала изменой Анне Петровне.
Ко мне в комнату наверх переселили сестру Машу. Все годы, которые я провела с ней в одной комнате, были самыми бледными и скучными в моем отрочестве. Маша была старше меня на три года. Мы с ней были полные противоположности: она — белокурая, тихонькая, бледненькая, я — смуглая, сильная, озорная. Она не шалила, хорошо училась, любила математику больше всех предметов, чему я никогда не могла достаточно надивиться, тщательно готовила уроки, любила шить, вышивать, выучилась, по своей охоте, даже кроить. Я, верно, утомляла ее своей бурностью, а мне было с ней скучно, я ее дразнила, приставала к ней, вызывая ее на противоборство. А она только плакала и отходила, никогда на меня не жаловалась, не «фискалила», как это у нас называлось.
Я очень скучала по братьям, с которыми вместе росла до двенадцати лет, особенно по младшему Мише, моему любимцу. Я удивлялась и искренне недоумевала, как он спокойно выносил разлуку со мной. Я пользовалась всяким предлогом: принести ему нужную книгу, помочь ему приготовить урок, — чтобы побежать к нему вниз. Нам не позволяли зря передвигаться в доме с этажа на этаж. Он принимал помощь, которую я ему навязывала, без особенного удовольствия и неохотно отвечал на мои расспросы о гимназии, о его новых товарищах. Меня это ужасно огорчало. Я знала из его разговоров с Алешей, что первое время по его поступлении во второй класс товарищи его обижали, называли «девчонкой», смеялись над его курточкой, обшитой по желанию матери тесьмой. Когда я этим возмущалась, он спокойно возражал: «У нас так полагается обходиться с новичками; ты девочка и понять этого не можешь». — «Значит, у тебя есть тайны от меня?» — «Конечно, мужские тайны». — «Но я пишу лучше тебя, знаю латынь, как Алеша!» — «Может быть, но все же ты девочка».