Она благоговела перед моей матерью, любила ее и боялась не меньше нас. Когда она ослушивалась матери, ее главная забота была, «как бы сестрица не узнала».
Ал. А. Андреева
Вспоминая ее в последние годы у нас, я с трудом представляла себе тетку такой, какой она была вначале своего вселения к нам, — так разительна была перемена, происшедшая с ней в нашем доме, под влиянием моей матери. Тетка придумывала себе постепенно какое-то подобие занятий; кроме того что она, как всегда, стригла купоны, пересчитывала деньги, записывала расходы, она теперь без конца переписывала поминания для церкви «О здравии» и «За упокой». В подражание матери вязала крючком салфеточки. Тон ее в обращении с родственниками, зависящими от нее, с прислугой совершенно изменился. Она перестала важничать и даже не так гнусавила. Она чаще ходила в церковь. Когда восседала на диване, клала перед собой книгу. Правда, она почти всегда засыпала над ней и не знала, что она читает. Она, очевидно, начала стыдиться своей праздности. И к нашей жизни с сестрой Машей проявляла больше внимания. И лицо ее, столь безобразное, стало менее глупым и противным. Или мы к нему привыкли? Нет, она стала другой, это все замечали.
Сестра Саша и брат Вася
После смерти отца и вскоре за ней последовавшей смерти Марии Петровны Караузе у нас в доме уже не было больше гувернеров и гувернанток. Саша стала главной помощницей матери, она взяла на себя заведование воспитанием и образованием младших сестер и братьев. И задача эта — нелегкая, если принять во внимание, что нас восемь человек под ее началом и все мы очень разные по возрасту, характеру и способностям.
Со взрослой уже сестрой Маргаритой Саша «выезжала в свет», вывозила Маргариту, несмотря на небольшую разницу лет между ними. После замужества Тани следила за занятиями Анеты и Сережи, тоже уже полувзрослых, проверяла отметки двух младших гимназистов, ездила объясняться к Л. И. Поливанову — директору их гимназии и наблюдала за нашей жизнью с Машей.
Как прежде через гувернанток, так и теперь мы, младшие, обращались к матери не прямо, а через посредство Саши. Когда кто-нибудь из нас решался обратиться прямо к матери, она всегда спрашивала: «А что сказала Саша, ты говорил с ней?» Она всегда одобряла все решения сестры и соглашалась с ними. Мы тогда не знали, что Саша обо всем, касающемся нас, советовалась с матерью, и они обе поступали по обоюдному соглашению. Между ними никогда не бывало трений, разногласий. Или нас в них не посвящали?
Когда мы пытались жаловаться сестре на несправедливость, Саша всегда держала сторону матери. Для нее она была величайшим авторитетом, Саша никогда не сомневалась в правоте матери и никогда не позволяла нам выказывать никаких суждений о ней, тем более отрицательных.
Саша с матерью бывали много вместе, Саша была ее секретарем. Мы только много позже узнали, что мать писала с трудом, делала орфографические ошибки, так как никогда систематически не училась. Тем не менее ее письма были очень живы, всегда немногословны, но содержательны, как и ее устная речь. Мать не терпела болтовни и пустых фраз. «Покороче говори, главное — суть», — прерывала она нас, когда мы должны были передать ей что-нибудь деловое и говорили не собранно, с отступлениями. «Прежде всего о деле, а потом уже твои соображения», — учила она нас. И это требование приучало нас сосредоточиваться и излагать свою мысль без лишних слов, что мне лично очень пригодилось, когда я стала заниматься литературным трудом.
Сама она говорила мало и только по существу. Такие знатоки и любители русской речи, как Боборыкин, Урусов, Султанов, очень ценили чисто русскую, образную речь моей матери и прислушивались к поговоркам и пословицам, которые она употребляла. Иногда они спрашивали, как можно понять то или другое народное выражение и в каком смысле употребить. Мать отвечала всегда очень скромно и определенно, что понимает его так-то, но не знает, правильно ли. «Всегда правильно, Наталья Михайловна, мы у вас учимся настоящему русскому языку, — говорил Урусов. — Пушкин рекомендовал учиться русскому языку у московских просвирен, а мы учимся у вас».
Саша всегда присутствовала при всех деловых совещаниях, которые происходили у нас все чаще и чаще в кабинете покойного отца. Мы знали о них, потому что в те вечера наш старик лакей зажигал на парадной лестнице и в передней все газовые рожки, торжественно проносил зажженную в буфете керосиновую лампу в кабинет отца, чернильницу и папку с бумагами. За ним следовала моя мать, за ней Саша. Ровно в восемь часов приезжал заведующий нашими делами, иногда адвокат или нотариус — старые, серьезные мужчины. Мы, младшие, не знали, что в эти вечера решалась участь нашего магазина и всего нашего благосостояния.