Она была очень довольна, когда Маша, подготовленная дома, успешно сдала экзамены на домашнюю учительницу при Министерстве народного просвещения и получила диплом, дававший ей право преподавать не только в начальных школах, но и в гимназиях.
Я должна была следовать примеру сестры и подготовляться к такому экзамену. Но из этого ничего не вышло, потому что я не могла одолеть математики. Так как я отставала в науках от Маши, то мы учились с ней порознь. И учение от этого было мне еще скучнее. Некому было подсказывать мне невыученных уроков, не с кем шалить в классе. Мать была мной недовольна, учителя жаловались на мою неспособность, но всегда очень мягко, недоумевая, почему не дается учение такой живой и развитой девочке. «Не туда ум направлен, одни шалости у нее на уме», — говорила мать, с неудовольствием смотря на мое притворно скромное лицо, очевидно, угадывая мое лицемерие.
Мы учились теперь у учителей, у лучших преподавателей московских гимназий и женских институтов, и мне было труднее водить их за нос, как я это делала со своими гувернантками и учительницами, которых я, ничего не делая, заставляла верить в свое усердие.
Окна классной выходили во двор, и из них видно было, как учителя подъезжали к крыльцу нашего дома. Между уроками было полчаса антракта, на эти полчаса я всегда откладывала приготовление уроков. Проводив учителя истории, я садилась на подоконник и ждала с учебником в руках учителя географии. Заглядывая в учебник, я ужасалась размером заданного урока и понимала, что мне ни за что не успеть прочесть его даже один раз за полчаса. Я ежеминутно смотрела в дверь на большие стенные часы в столовой, потом взглядывала на двор, развлекаясь то тем, то другим, происходящим на нем — как дворник гнал забежавшую на наш двор чужую собаку или как подавали к подъезду карету профессора Павлинова, и лакей, усаживая профессора и кутая его ноги пледом, говорил, захлопнув дверку: «Пшел». Потом опять смотрела на часы, где стрелки неумолимо быстро подвигались вперед. И тогда я начинала молить Бога, чтобы что-нибудь задержало учителя, или предавалась сладким мечтам о том, что могло бы с ним случиться по дороге, чтобы он не пришел к нам сегодня. Или по крайней мере опоздал, ну хоть на полчаса. Тогда он не успеет спросить урока и прямо начнет объяснять следующий. Он может не найти извозчика, он может вывалиться из саней. А может быть, он заболел… дай-то Бог.
И так я мечтала перед каждым уроком. Но с моими учителями никогда ничего не случалось, ни с одним, ни разу. Они приезжали аккуратно в положенный час, быстро раздевались в передней и входили минута в минуту в класс в своих синих фраках с золотыми пуговицами и, кивнув мне головой, устало опускались на приготовленный стул. И урок начинался. Учитель географии — длинный, худой Кронберг, истории — рыжий горбатый Дудышкин, математики — маленький черненький Дроздов — все они совершенно одинаково проводили урок. Утомленным, скучающим голосом они, один как другой, спрашивали: «Приготовили урок? Что вам было задано?» Я открывала учебник и показывала страницу, от какой до какой. «Ну-с, расскажите о населении Северной Америки. Я вас слушаю». И учитель, с видимым удовольствием, пил чай, принесенный ему лакеем в стакане на подносе с салфеточкой. Он размешивал ложечкой два куска сахара, опущенные им в стакан, обмакивал тонкие сухарики (кофейные, от Бартельса, 40 копеек фунт) и пил один стакан за другим, вытирая усы своим носовым платком, а не салфеточкой, лежащей на подносе. «Почему?» — спрашивала я себя. Верно, он не знает, что надо салфеткой утирать рот, а не носовым платком.
В первый год занятий с настоящими учителями мне они очень нравились. Кронберг рассказывал о строении Земли, об океанах, о пяти частях света… Обо всем этом я уже много знала до него, умела обращаться с глобусом, с увлечением чертила карты пестрыми карандашами, рассказывала о жизни, населении и флоре и фауне разных стран. Обо всем этом я знала по картинам в наших зоологических и ботанических атласах. Они лежали на нижней полке классной библиотеки и назывались «Научные детские книги».
Пока проходили Африку и Австралию, все шло гладко. Но потом, когда дело дошло до Америки и я должна была запоминать названия не только рек и горных возвышенностей, но и всех штатов и их городов, география показалась мне такой же скучной, как и все другие предметы. Кронберг перестал меня хвалить: я уверяла его, что не ленюсь, но у меня нет памяти, я не могу запомнить названия и даты. «Если бы вы учили уроки, вы бы запоминали, — говорил он строго. — Вы просто не учите уроков». Это была правда, но правдой было и то, что я с большим трудом запоминала названия, цифры, слова. У меня совсем не было памяти, как у сестры Маши или брата Сережи, которому стоило пробежать страницу глазами, чтобы смочь повторить ее почти наизусть. Я подтягивалась, когда учителя грозили пожаловаться на меня матери, и зубрила урок за несколько минут до приезда учителя.