Вечерние часы, отведенные для приготовления уроков, я проводила за чтением интересных мне книг. Читала я запоем, и ни одна книга никогда не казалась мне скучной. В то время моими любимыми были Тургенев, Шиллер, Диккенс, Крестовский (псевдоним), Вс. Соловьев. Если от меня запирали в библиотечном шкафу эти книги, я читала толстые журналы, стоящие на открытых полках в коридоре: «Вестник Европы», «Русский вестник»{37}, «Русская мысль»{38} и другие, скопившиеся у нас за много лет.
Самым мучительным оставались уроки математики. Я продолжала ничего не понимать в ней и никогда самостоятельно не решила ни одну задачу, какой бы элементарной она ни была. За меня их решал брат Сережа, причем, надо сказать, он очень добросовестно старался мне объяснить, почему надо было в одном месте вычитать, в другом делить, а потом почему-то все складывать. Я притворялась, что понимаю, только торопила его: решение сходилось с ответом в задачнике — это все, что мне надо было. А почему, как — совершенно не важно.
Когда я представляла учителю решенную задачу с объяснениями действий, которые я записала со слов Сережи, учитель, очень довольный, говорил: «Вот видите, постарались, вникли и справились». Когда я перешла к алгебре, я сразу решила, что мне эту премудрость не понять во веки веков, и даже не старалась вникать в объяснения Дроздова. Я смотрела ему в рот, делала внимательные глаза, а сама считала пуговицы на его фраке или рассматривала его искривленные пальцы — от ревматизма, верно, так как он носил на руках красные шерстяные напульсники, как наша старушка немка, и я удивлялась, как ему, мужчине, не стыдно надевать такие. Или я отдавалась мечтам, очень далеким от математики. Когда Дроздов спрашивал: «Вы усвоили себе это правило?» — я тотчас же возвращалась к действительности и не слыхала ни одного слова. «Можете повторить?» — «Да, мне кажется, я поняла и усвоила, но повторить сейчас не могу, — говорила я самым искренним тоном, — мне надо продумать ваши слова, я в следующий раз отвечу вам». Я немножко ожила, когда перешли к геометрии. Но в общем я не подвигалась вперед, я только притворялась, что учусь, и всячески старалась вводить учителей в обман. «А может быть, учителя тоже притворялись, что не видят моего обмана, — думала я. — Они тоже не виноваты, что я не могу понять их науку, и не все ли равно им в сущности, знаю я математику или нет».
Историю я тоже не любила, пока учила ее по учебнику Иловайского — от сих до сих, — и тут надо было запоминать даты, названия, имена царей, что я никак не могла. Новый мой учитель, горбун Дудышкин, преподавал совсем иначе. Он рассказывал мне пространно об Ассирии, Египте, а потом и о других странах. Я должна была запоминать и на следующий урок повторить, что я усвоила себе из его рассказа. Даты я всемерно не знала никогда, но мой учитель особенно и не взыскивал с меня за это. Вообще он был очень снисходителен ко мне. Так как я не умела рассказывать, говорила сбивчиво, отдаляясь от темы, повторялась, не находила нужных слов, то я придумала записывать его рассказы и подавать ему уроки в виде письменного изложения. Тогда дело пошло на лад. Учитель приносил мне пособия, книги, где я читала страницы, относящиеся к эпохе, которую мы проходили. Я читала главы из Гизо, Ранке, Мишле и очень заинтересовалась таким способом учения истории.
Когда я стала постарше, я читала уже самостоятельно и излагала мысли разных историков на тот или иной предмет. Я скоро набила руку, компилируя и сопоставляя мысли и суждения разных ученых. Выходило гладко, и я с увлечением писала, иногда трудилась до поздней ночи, воображая, что я излагаю свои мысли и пишу самостоятельно чуть ли не книгу. Дудышкин хвалил и поощрял такие мои «сочинения», и я очень усердствовала и была совсем счастлива, когда Дудышкин сказал моей матери, что одно мое сочинение — «О Реформации» — он будет показывать студентам как образцовое. В глубине души я ему не совсем верила, я знала, что права сестра Саша, которая, прочитав мое сочинение, тщательно мною переписанное на большие листы бумаги, что ему придавало очень внушительный вид, сказала: «Очень полезно, конечно, учиться излагать связно чужие мысли, особенно больших ученых. Но это не сочинение, а компиляция. Тут нет ни одной твоей мысли, да у тебя и не может быть своего взгляда на Реформацию». Она, может быть, и права, но мне все же было неприятно, что она этим отзывом как бы преуменьшала то значение, которое Дудышкин придавал моей работе.