Но из всех учеников любимой ее была я, говорила она мне и с явным удовольствием занималась со мной. Я это чувствовала, сама она никогда не говорила о своих чувствах и не показывала их, была со всеми учениками ровно строга и взыскательна. Вообще она была странная, замкнутая и молчаливая. У нее были две страсти: музыка и животные. По животных она любила только несчастных, заброшенных, искалеченных. Она подбирала таких на улицах, приносила к себе, где помещала их в одной комнате; в другой, где она жила, стояли ее рояль, стул, стол и кровать. Там она кормила и лечила свой зверинец. Пожилая, некрасивая, с каким-то мертвенно неподвижным лицом, она совсем преображалась, когда играла своего любимого Моцарта или Бетховена или когда смотрела на поправившихся у нее котенка, собачонку или голубя.
Под ее влиянием я пристрастилась к музыке, преодолевая скуку гамм и упражнений. Я много играла и для себя, всегда вещи для меня слишком трудные, но фрейлейн Шенрок позволяла мне это, находя, что это только полезно. Помню, как я терпеливо без конца повторяла нравящиеся мне фразы из сонат Бетховена или опер Вагнера, и сестры затыкали себе уши и просили пощады. Но и музыка мне давалась с трудом: у меня не было слуха, не было памяти. На проверочных концертах учеников фрейлейн Шенрок, которые обставлялись очень торжественно, я играла не хуже других, но всегда по нотам, так как ни одной ноты не могла запомнить наизусть.
Из-за недостатка слуха мне и пение давалось с большим трудом. Петь, быть певицей было самым моим страстным желанием. Начала я учиться пению очень поздно, в двадцать лет, учителя находили, что я слишком юна, чтобы мне ставить голос. И вот пришлось ждать.
Мне казалось, что годы моего отрочества до желанных шестнадцати лет тянутся бесконечно долго. В шестнадцать лет в нашей жизни девочек происходил как бы перелом: с этого возраста мы считались девушками. В этот день рождения нам дарили часы, которые мы носили на шее на золотой цепочке. Нам позволяли поднимать косы и делать прическу, и платья нам шили длиннее. Мы получали в месяц уже не три, как раньше, а пять рублей на мелкие расходы. И могли выходить из дома, конечно, в сопровождении старшего брата или сестры, но не только на обязательную общую прогулку.
Те годы нашей жизни были, конечно, много разнообразнее и интереснее, чем в детстве. Вместо прогулок по бульвару мы теперь заходили чуть ли не каждый день к замужним сестрам, которые жили совсем от нас близко, то к Тане, то к Маргарите, где мы получали много новых впечатлений. Но они меня не удовлетворяли ни в какой мере. Мне всегда хотелось того, чего не было в окружающей жизни: чего-нибудь необычайного. Я всегда-всегда мечтала о каком-нибудь случае, где я бы выказала свое геройство: спасла бы ребенка из пламени горящего дома, вытащила бы из воды тонущего. И сделала бы это, жертвуя собой, рискуя жизнью, и не для того, чтобы прославиться или чтобы меня хвалили. Это было чувство совсем другого порядка, чем тщеславие, которое мне было свойственно и заставляло меня часто выказывать при публике свою силу и ловкость, другими своими доблестями привлекать на себя внимание. Но тут было совсем другое; я чувствовала очень глубоко, где-то внутри себя силы для свершения подвига во имя какой-нибудь великой идеи. Но какая идея великая? В детстве, обожая государя Александра II, я мечтала отдать за него жизнь. В юности я хотела участвовать в заговоре против государя Александра III.
Годы шли, менялась я, менялись идеи, но жажда подвига оставалась неизменно. И я все искала случая, все ждала его.
У замужних сестер
Я стала пристальнее присматриваться к жизни сестры Тани, и вскоре жизнь замужней женщины показалась мне скучной. Уютная квартира Тани, ее нарядные платья, которые она теперь заказывала по вкусу мужа, а не матери, ее занятия хозяйством, во все мелочи которого вмешивался муж, званые обеды и вечера для иностранцев, приезжавших к ним по делам из-за границы, — все это неизменно продолжалось годы и годы и ничего нового не вносило в жизнь Тани. Так это мне, по крайней мере, казалось.
Тотчас же после своей женитьбы Иван Карлович познакомил свою жену с иностранной колонией, с богатейшими коммерсантами в Москве: Шульце, Ценкер, Кноп… Таня бывала у них на роскошных обедах и балах и имела большой успех: она была молода, красива и очень кокетлива. Но больше всего немцам нравилось то, что она прекрасно говорила на иностранных языках и своими манерами не была похожа на русскую. А между тем лицо у нее было типично русское: круглое, курносое, краснощекое, с карими глазами и вьющимися волосами.