Впоследствии в моей юности я встретила у моих старших сестер всех этих умных и замечательных женщин (кроме С. Ковалевской, умершей в 1891 году). Все они были уже старые, некрасивые, стриженые, курили, одевались в какие-то серые балахоны. Я не хотела быть похожей на них. И быть только женой не хотела. Я мечтала непременно что-нибудь сделать в своей жизни, что-нибудь особенное, замечательное.
О необходимости учиться мы слышали с ранних лет от матери, но теперь в устах молоденькой сестры эти слова, конечно, звучали совсем иначе, и, главное, они произносились в присутствии мужа и его братьев — студентов, которые одобряли их и поддерживали.
Маргарита осуждала безделье, праздность и роскошь. И это не только были слова, она эти принципы проводила в жизнь, в чем я убедилась, когда гостила летом у них в имении Панино в Смоленской губернии.
Василий Михайлович в деревне был совсем другой человек — деятельный, бодрый, даже разговорчивый. Он страстно любил природу и сельское хозяйство. Он вставал раньше всех, пропадал часами в поле, на скотном дворе. Я, конечно, всюду бегала за ним. На усадьбе у них была устроена больничка, которой заведовал земский врач, приятель Василия Михайловича. Он жил у них в доме. За столом велись бесконечные разговоры на темы земства, деревни, хозяйства. Маргарита принимала живейшее участие в них. Я сидела и слушала как большая, но мало что понимала. Понимала только, что это куда интереснее разговоров о лошадях и спорте, которые я слышала в доме сестры Тани. И мой идеал стать спортсменкой сильно был поколеблен. Теперь я мечтала быть учительницей в деревенской школе или фельдшерицей в земской больнице.
Но мне ужасно жаль было оставлять свои гимнастические упражнения. «Зачем же бросать их, — говорила Маргарита, — физическая сила и ловкость всюду нужны, что бы ты ни делала». И я с восторгом играла с деревенскими ребятами в лапту и другие игры, которые устраивались во дворе, побеждая мальчишек старше меня в беге и в ратоборстве.
С того времени Маргарита стала для меня идеалом хозяйки, жены, а потом, вскоре, и матери.
Мои знакомства в детстве и юности. Мой первый роман
Через Маргариту мы познакомились с близкими друзьями Василия Михайловича, с сибирской семьей Токмаковых, только что приехавшей их Кяхты. Это были богатые чаеторговцы. В семье их были дети наших лет. Мы сразу подружились с ними. И я, и мои братья больше всего любили бывать в этом доме. Семья состояла из отца, Ивана Федоровича, и матери, Варвары Ивановны, двух больших девочек моих лет, Нелли и Мэри, мальчика Сережи и еще малышей, которыми мы не интересовались.
Семья эта была совсем особенная, не похожая ни на одну из семей, которые мы знали среди наших знакомых или родственников. Меня лично она поразила. Девочки и Сережа держались с родителями совсем как с равными себе друзьями. Они говорили отцу и матери «ты», постоянно находились в их обществе. Если не видели родителей час-другой, они скучали по ним, в разгар игры с нами они вдруг убегали в столовую или гостиную «посмотреть на папочку и мамочку». Они вбегали в комнату, кто бы там ни находился, бросались на шею к отцу и матери и звали их в детскую прийти посмотреть, как они играют. Родители обнимали и целовали детей и тотчас же шли с ними. Их присутствие никому из нас, детей, не мешало, напротив, оно способствовало общему веселью. Иван Федорович и Варвара Ивановна были так же приветливы и ласковы с гостями своих детей, как и с ними самими. Я удивлялась и мучительно завидовала детям Токмаковых. Если бы мои родители были такие!
У детей было несколько комнат в их распоряжении и одна спальня для гостей, которые, по сибирскому обычаю, оставались ночевать, чтобы не прерывать веселья. Нам мать никогда не позволяла оставаться на ночь, что очень огорчало и приводило в недоумение детей Токмаковых. Они очень развязно раз подошли к моей матери просить оставить нас ночевать у них, но живо отскочили, когда мать ласково, но твердо ответила им, что этот сибирский обычай не имеет никакого смысла в Москве, тем более что мы живем так близко друг от друга. И таким тоном это было сказано, что дети уже не возобновляли своей просьбы. Я обменялась взглядом с Нелли. «Да, — сказала она задумчиво, — бедная Катя!» Другие дети, как и мы, живущие в Москве, оставались ночевать у Токмаковых и рассказывали, как особенно весело шалить ночью. Нас все жалели, и, когда мы уезжали рано вечером от них, нас провожали всем обществом. Даже зимой дети, одевшись в шубы, выходили на двор провожать нас, усаживали в сани и, простившись, сзади бежали за санями до самой улицы.