Когда мы перешли к Канту, В. Г. процитировал его слова, которые он особенно любил: "Две вещи способны вызвать чувство возвышенного: звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас".
Будучи довольно хорошо знаком с философией, В.Г. ценил в ней не столько разрешение теоретических вопросов, сколько стремление облегчить для ума человеческого путь к Богу, стремление, которое можно обнаружить у каждого добросовестного философа. Почти все книги, о которых говорил В.Г., были мне знакомы, кроме одной — Евангелия, которое никогда еще не было у меня в руках. Между тем, В.Г. чаще всего обращался к нему в своих беседах и рассуждениях. Евангелие было центром всех его исканий, всех многообразных знаний и интересов, какие у него были. Оно было его стихией, его жизнью, живой конкретной связью Бога и человека.
В.Г. говорил часто и о Ветхом Завете, о пророках. Я была несколько знакома с пророками и даже знала на память отдельные отрывки в оригинале, но я знала их лишь как плод поэтического вдохновения человека. И когда В.Г. заговорил о боговдохновенности Священного Писания — это было для меня чем-то совершенно новым и неожиданным. В.Г. пробыл у нас больше недели.
Каждый вечер, когда мы все собирались в нашей, ставшей такой пустой и неуютной за последний год квартире, наши беседы возобновлялись так, как будто между ними и не было перерыва, и затягивались далеко за полночь. Мы забывали обо всем: об окружающей нас обстановке, о голоде, о войне, о непрекращающейся тревоге, живущей внутри, даже о своем горе. Вернее, мы не забывали ни о чем, но начинали все ощущать по-иному.
"Значит, можно? — говорила я себе, возвращаясь домой из университета. Но отчего же нельзя? Кто и по какому праву наложил вето на живые источники жизни души?"
Однажды вечером, во время одной из наших бесед, в дверь постучала соседка из другого корпуса Л.Н. Она пришла попросить какое-то лекарство для своего тяжело больного мужа. В.Г. первый откликнулся на ее просьбу и, хотя он видел ее в первый раз, попросил разрешить ему подежурить ночью возле ее больного мужа.
Мне это показалось в первый момент странным. "Ведь В.Г. совсем не знаком с Иваном Ивановичем, — подумала я. — И, кроме того, он и не медицинское лицо. Что дает ему право вызываться ухаживать за больным?" недоумевала я.
Но В.Г. не видел в этом ничего неловкого, для него это было чем-то вполне естественным и даже само собой разумеющимся.
Все, что говорил В.Г. о грехе, о поврежденности человеческого существа, было мне совсем непонятно. Некоторые его слова особенно поражали меня своей неожиданностью и в то же время — глубокой внутренней правдой, которую нельзя было не чувствовать. "Если я до сих пор не убил человека, то только по милости Божией", — сказал он однажды.
Я не поняла тогда значения этих слов, но сколько раз вспоминались они мне впоследствии! Не все непонятное проходит мимо, как часто думают, но многое оставляет глубокий след в душе и становится понятным хотя бы много лет спустя.
Еще больше поразило меня, когда В.Г., с такой неподдельной любовью относившийся к каждому человеку, сказал: "Любить человека можно только ради Христа".
Эти слова глубоко запали в мое сердце, но не скоро я поняла заключавшийся в них смысл, как не скоро поняла и то, что та любовь, которой нас с детства учили толстовцы и гуманисты разных толков, не была истинной любовью.
Не хотелось нам расставаться с В.Г., да и ему не хотелось уезжать от нас. "Мне всегда трудно уезжать, — говорил он, — так сроднишься с людьми душой, что и разлучаться не хочется. Так было со мною не один раз".
Перед отъездом В.Г. вынул из нашего старого фамильного альбома свою студенческую фотографию, которую когда-то оставил папе на память, и сделал на ней новую надпись: "Дорогим В. Як. и Вен. Як. в память о проведенных вместе вечерах и беседах в Москве, 1921 г."
На другой день после отъезда В.Г., выходя из университета, прежде чем направиться домой, я зашла в храм Христа Спасителя. Я никогда прежде не была в храме и чувствовала себя как-то неловко. С трудом я заставила себя подойти к свечному ящику, чтобы купить лежащее там Евангелие в красном переплете. Купив книгу, я вышла на улицу. У меня кружилась голова. Я почувствовала себя больной. На вопрос тети, отчего я пришла позднее обыкновенного, я рассказала, где была, и передала ей книгу. "Что с тобой?" — с удивлением спросила тетя. "Я не знаю", — ответила я, ложась в постель.
Болезнь оказалась серьезной, и мне впервые в жизни пришлось лечь в больницу. В течение двух недель общение с окружающими было для меня прервано, так как я не могла говорить. Предстояла операция. На душе было спокойно как никогда. Не все ли равно — жить или умереть, если один и тот же Свет светит по ту и по другую сторону жизни?