Мы находились вдали от линии фронта в небольшом провинциальном городке, которого война почти не коснулась. Жизнь здесь текла своим чередом, и мы вместе с городом жили мирно и спокойно.
Я поняла, что среди этой серости и скуки мне будет гораздо сложнее приспособиться к жизни и открыть в себе новые способности, нежели на фронте.
Во–первых, теперь меня окружали люди, с которыми в обычных обстоятельствах я никогда бы не встретилась. Сначала они, по понятным причинам, избегали меня, и я не знала, как сблизиться с ними; я смутно чувствовала, что одно неверное слово все испортит. Однако понимала, что должна наладить с ними отношения.
Я была старшей медсестрой. То есть в моем подчинении находились двадцать пять женщин, и я должна была следить, чтобы они хорошо выполняли свою работу, защищать их интересы и заботиться о них. А мне никогда раньше не доводилось отдавать приказы.
Напротив, с детства меня приучали к покорности и послушанию. Для меня было естественно исполнять чужие приказы, но сама я приказывать не могла и не умела. Во мне воспитывали скромность и смирение, и я всегда считала, что другие знают лучше меня. Я росла среди строгих запретов и ограничений, во мне подавляли любую инициативу, поэтому теперь, когда мне дали относительную власть над людьми, я не знала, как ею распорядиться.
Поначалу я попыталась установить трудовые взаимоотношения с персоналом и выполнять собственные обязанности, не проявляя своей власти. Мои распоряжения передавала пожилая помощница, сестра Зандина, которая все правила знала наизусть. Она обладала врожденным чувством такта и многолетней практикой и за все время нашей совместной работы ни разу не поставила меня в неловкое положение. Такой тип людей был редкостью даже в те времена. Простая крестьянская девушка, совсем юная и без образования, она отправилась на турецкую войну, движимая теми же чувствами, которые побуждают русских женщин стричься в монахини. Тогда не было специальных курсов медсестер, и она все узнавала на практике. Она так и не научилась писать, читала с большим трудом и только церковные книги. Когда мы с ней познакомились, ей было около шестидесяти, и к тому времени она уже вышла на пенсию, но как только объявили войну, сразу же предложила свои услуги. Она не знала усталости. С утра до вечера бегала по госпиталю, постоянно занималась какими то важными делами, постоянно что то организовывала или раздавала распоряжения.
Но самым любимым ее занятием было одевать покойников. К этому она относилась с необычайным воодушевлением, словно выполняла какой то особый ритуал, понятный только ей одной. Она утверждала, что умерший живет своей особой жизнью, в которой он беспомощен и одинок, и она старалась утешить его в этом одиночестве. Она сама обмывала каждого покойника, одевала и укладывала в гроб, читала над ним псалмы и безутешно плакала. Проделав все необходимые манипуляции, она испытывала не только жалость, но и своего рода гордость. Отступала на несколько шагов назад и с восхищением осматривала результаты своего труда. Иногда во время работы она шевелила губами, и по выражению ее лица можно было понять, что она бранит или нежно упрекает покойного. Она казалась мне интересной личностью. Несколько раз я спрашивала ее, как она может оплакивать каждого умершего.
— Но я ничего не могу с собой поделать! Только представьте, сколько испытаний предстоит пройти этой несчастной душе на том свете, а рядом — никого! Я помогаю ему своими слезами, — с укоризной отвечала она, бросая нежный взгляд на гроб. Потом внезапно изменившимся тоном она добивалась моего одобрения: — Красавец, правда, ваше императорское высочество?
Она относилась ко мне с почтением и опекала меня. По утрам во время завтрака она приходила ко мне с отчетом. Она никогда не садилась в моем присутствии, хотя я каждый раз предлагала ей стул.
— Пожалуйста, разрешите мне постоять, — отвечала она. — Мне так удобнее.
Она и сейчас стоит перед моими глазами. Невысокая, коренастая, с простым, но умным лицом, испещренным морщинами. Головной убор сдвинут на затылок, открывая редкие седые волосы. Руки она всегда прятала под фартуком, отчего казалась толще, чем на самом деле.
Она сообщала мне какие нибудь страшные новости из жизни госпиталя и на мои встревоженные вопросы рассудительно отвечала:
— Не беспокойтесь, ваше сиятельство; не думайте о таких пустяках. Я все разузнаю и доложу вам. А вы уж решите, как поступать.
— Но послушайте, Феодосия Ивановна, — отвечала я, чувствуя собственную беспомощность. — Так нельзя. Я должна разобраться сама.
Тогда старая женщина вытаскивала руки из под фартука и, подперев щеку, смотрела на меня с неподдельным сочувствием.
— Все это пустяки, — говорила она. — У вас есть более важные дела.
Вскоре я перестала с ней спорить и передала бразды правления женским царством, которое было родным для нее и совершенно непостижимым для меня, в ее руки. Однако потом, когда я набралась опыта, стала принимать самостоятельные решения. Она всегда внимательно их выслушивала и с готовностью выполняла. Только два раза — и это произошло значительно позже — мне пришлось вмешаться и лично разобраться в конфликте. Старая женщина была права. Я еще не научилась отличать несущественные мелочи от серьезных ситуаций.
Все наши врачи, за единственным исключением, приехали из одного московского госпиталя. Все они прошли отличную подготовку, хорошо знали свое дело и работали одной командой. Управляющий же, наоборот, был молодым и неопытным и не имел ни малейшего представления о том, как управлять большим госпиталем.
Главный врач имел неограниченную власть и, хотя в своей области был весьма знающим специалистом, не умел поддерживать дисциплину; его подчиненные, в особенности санитары, вскоре совсем распустились.
Старшая медсестра не должна была работать в палатах, но мне не хватало работы, и чтобы занять себя, я стала помогать в операционной и перевязочной и вначале очень этим увлеклась. Через некоторое время врачи уже доверяли мне сделать сложные перевязки, и ни одна операция не проходила без моего участия. Если ночью возникала непредвиденная ситуация, меня поднимали с теплой постели, и я в накинутом поверх ночной сорочки халате бежала в операционную, дрожа от холода. Потом, когда пациентов стало так много, что пятеро врачей не могли справиться с работой, я по необходимости выполняла несложные операции, к примеру, извлекала пулю или ампутировала палец. Поначалу ответственность меня пугала, но вскоре я привыкла. Иногда мне приходилось делать анестезию, и если у нас было много операций, меня одурманивали пары хлороформа, и я выходила из операционной на нетвердых ногах.
Для нас наступили тяжелые дни. Когда в 1915 году линия фронта передвинулась ближе и нам пришлось увеличить число мест, в госпиталь стали поступать крупные партии раненых. Тогда мы работали днем и ночью без перерыва. Раненые прибывали с фронта в ужасном состоянии — только после двух или трех ванн удавалось смыть с них грязь, накопленную за долгие месяцы пребывания в окопах. Приходилось сбривать им волосы, сжигать одежду. Линия фронта проходила всего в двухстах пятидесяти километрах от Пскова, но раненые, как правило, добирались до нас несколько суток в товарных вагонах без всякой медицинской помощи. Повязки на них затвердевали, словно каменные, пропитывались запекшейся кровью и гноем. Снимать такие повязки было одинаково мучительно как для пациента, так и для медсестры. Следует отметить, что между фронтом к тылом курсировали хорошо оснащенные медицинские поезда, но их всегда не хватало. Мы редко их видели, потому что большинство из них направлялись прямиком в Санкт–Петербург или в Царское Село и останавливались в Пскове только в том случае, если раненым требовалась срочная операция. Приходившие к нам грузовики, заполненные грязью, страданиями и болью, редко показывались в столице, обычно их отправляли в провинциальные города.
В начале войны военное министерство подготовило в Пскове свыше двадцати тысяч коек для раненых, и весь город стал похож на один огромный госпиталь. Все школьные здания полностью или частично отдали под госпитали. Это обстоятельство послужило причиной бесконечных недоразумений и конфликтов со школьным руководством. Кроме того, между военным министерством и Красным Крестом существовала давняя вражда.