Отец Михаил придавал внутренний смысл и красоту духовным верованиям и учениям, которые прежде были для меня пустым звуком. С детства вера окружающих меня людей казалась мне проявлением либо сентиментальности, либо любви к внешним обрядам, либо дисциплинарными мерами в частной и общественной жизни. Неискренность такой веры раздражала меня. Но в разговорах с отцом Михаилом я поняла, что православие — часть русской души, что оно тесно связано с психологией людей, что оно отличается широтой взглядов и наполнено простой и мудрой поэзией. Под его руководством я начала заново изучать православие и постигла его истинный смысл. Мы вместе читали работы основателей церкви, изучали правила церковных богослужений и Библию. Он оживил во мне веру. Отец Михаил сопровождал наши чтения объяснениями и историями из своей жизни; он описывал мне жизнь в монастырях и рассказывал о трогательных и любопытных традициях русского духовенства.
Тишин, с другой стороны, олицетворял собой мировоззрение, противоположное тому, в котором я воспитывалась. Я лишь подозревала о существовании других взглядов на жизнь, но не знала, в чем они заключались. Тишин не был ни революционером, ни «ниспровергателем устоев», как в России называли радикалов, однако настроен был радикально, хотя не состоял ни в одной партии. В молодости он никогда не участвовал в студенческих восстаниях, столь часто вспыхивавших в те дни. Благодаря воспитанию в семье староверов он сохранил определенное уважение как к религиозным, так и социальным принципам, в которые сам не верил.
Я была для него принципом, в который он не верил, но уважал; он был вежлив и предупредителен по отношению ко мне. Он осторожно старался расширить мое восприятие жизни и постепенно избавлял меня от предубежденности.
Он великолепно аргументировал свою точку зрения, умел логически доказать свою правоту, и временами, не зная, как ему ответить, я злилась. Я была политически и социально неграмотна, поэтому не могла вступать в такие дискуссии; таким образом, в основном говорили отец Михаил и доктор Тишин, а я сидела молча, внимательно слушая, пытаясь выработать определенное мнение. Но вначале я не могла сделать даже этого — настолько далека я была от народа и от тех вопросов, которые волновали всю Россию.
Отец Михаил и доктор Тишин часто спорили, но именно их разногласия мне помогали. Правда, в одном вопросе они были единодушны — в отношении меня. Ни тот, ни другой не могли понять моей болезненной скромности, моего желания держаться в тени и неумения распорядиться своей властью. Отец Михаил, который приветствовал смирение в церковной жизни, считал, что в мирских делах оно ни к чему, а мне — в особенности, ведь мое положение требовало от меня определенной ответственности и власти.
Тишин прекрасно знал, что дисциплина в нашем госпитале никуда не годится благодаря мягкотелости главного врача. Он слышал также о неорганизованности военных госпиталей города. Он считал — и отец Михаил его поддерживал, — что я должна отстаивать свои права и взять организационную сторону управления госпиталем в свои руки. Я не могла им объяснить, что с раннего детства любое проявление воли во мне подавляли, и даже сейчас всякая инициатива с моей стороны вызывала осуждение кругов, от которых я зависела.
Мои наставники утверждали, что моя душевная беспомощность неспособна меня защитить, особенно в эти дни, когда Россия погрязла в посредственности и узколобости. Они полагали, что моя неподготовленность к жизни и неумение постоять за себя прежде всего представляют опасность для меня самой.
Процесс моего перевоспитания был медленным и болезненным. Примерно в то время между сестрами разгорелся конфликт такой силы, что Зандина уже не могла с ним справиться, и мне пришлось разбираться самой. Я должна была провести расследование и опросить всех сестер по отдельности. Я, как могла, оттягивала этот момент, пока однажды ко мне не зашел Тишин и довел меня до слез, пристыдив за малодушие. Я разрешила конфликт, сама не знаю как, и когда все закончилось, снова расплакалась, на этот раз от облегчения.
В другой раз мне волей–неволей пришлось вмешаться в ссору двух сестер, которая произошла в перевязочной в моем присутствии. Под строгим взглядом Тишина я отвела сестер в свою комнату, но, не успев сказать ни слова, разрыдалась. Мои слезы подействовали лучше, чем нагоняй. Сестры бросились ко мне, стали целовать мне руки и тотчас же помирились!
Однако я постепенно обретала уверенность и вскоре начала брать власть в свои руки.
Главный врач распустил своих подчиненных до крайности. Во время празднования Пасхи в 1915 году меня поразила роскошь нашего стола — роскошь, отнюдь не соответствовавшая условиям нашего времени. Я вызвала управляющего и выяснила, что в нашем госпитале не существует такого понятия, как учет текущих расходов. Сам завхоз такого учета не ведет и лишь направляет заявки в Красный Крест, когда возникает необходимость. По всей вероятности, он ничего не нарушал; Красный Крест не проверял счета, не требовал отчета о расходах и всегда выдавал деньги по первому требованию. Но я пришла в ужас, когда узнала, какая сумма ежемесячно расходуется на содержание госпиталя.
В Швеции — хотя там, как и везде, я не прикасалась к деньгам — я узнала, что люди заранее составляют бюджет и живут по нему. И, несмотря на отсутствие опыта в ведении домашнего хозяйства и в деловых вопросах, я решила разобраться в финансовых делах госпиталя.
Я забрала все бухгалтерские книги и с помощью отца Михаила начала проверку. Мы потратили несколько недель, складывая небольшие счета в огромные суммы, внимательно изучая расписки и заявки. При встрече со мной главный врач нервно дергал себя за усы, не осмеливаясь спросить, как продвигается эта работа; управляющий смотрел на меня круглыми испуганными глазами. Но я не обращала внимания на их смущение и не беспокоилась, догадываются они о том, что я их подозреваю, или нет. Счета находились в беспорядке и были составлены с небрежностью, граничащей с бесчестностью, а возможно, и в самом деле прикрывали незаконное расходование средств.
Никакой системы не существовало. Припасы покупали по любой цене, расходовали бесконтрольно и никогда не проверяли. Разобравшись со старыми грехами, я установила новые правила и за короткое время добилась великолепных результатов. С самого начала я столкнулась с сопротивлением; мне стоило больших трудов истребить укоренившуюся повсюду беспечность. Пришлось изучить цены в еженедельном бюллетене, который выпускал местный интендантский совет, и в соответствии с этими ценами составлять меню. Мне также приходилось находиться на кухне во время доставки продовольствия. Но наши расходы значительно снизились, и, хотя мы больше не ели дичь и деликатесы, все равно хорошо питались.
Но я осталась не вполне довольна этими результатами. У меня зародилось подозрение, что подобные злоупотребления могут быть обнаружены и в других военных организациях, находящихся под покровительством Красного Креста. Я написала мадемуазель Элен, моей бывшей гувернантке, которая занимала высокое положение в штабе Красного Креста, и, не сомневаясь, что она по достоинству оценит мое усердие, попросила сообщить мне сведения по этому вопросу. Я подробно описала состояние нашей бухгалтерии, мои усилия по приведению ее в порядок и результаты моих трудов. Я подчеркнула, что подобных беспорядков можно избежать, если принять перечисленные мной меры и установить жесткий контроль.