Еще в самом начале деятельности Академии я заявил моим коллегам, что в связи с организацией Института Механики было бы желательно осмотреть соответствующие институты в Западной Европе и Соединенных Штатах. Но то было беспокойное время и решили вопрос пока отложить. Когда, уже при большевиках, выяснилось, что правительство довольно щедро снабжает Академию деньгами, я вновь поставил вопрос о командировке. Собрание отнеслось к моему предложению сочувственно и ассигновало на мою командировку пятьдесят тысяч карбованцев. Но что можно было предпринять с этими деньгами? За пределами Украины карбованцев никто не принимал. Я опять обратился к премьеру и рассказал ему о моих планах поездки и о затруднениях с деньгами. Премьер выказал большой интерес к моему плану, сейчас же распорядился об изготовлении для меня заграничного паспорта и о размене моих карбованцев на иностранную валюту.
Только позже я понял, почему премьер так заинтересовался моим планом. Уже когда я жил в Америке, меня там посетил мой школьный товарищ физик Иоффе. Он рассказал, что коммунисты приставили к нему «секретаря», который следил за всеми его передвижениями, а также выполнял другие поручения партии. Очевидно, было намерение и ко мне приставить «секретаря». Тогда большевистским агентам было не легко проникать в Европу и положение «секретаря» облегчало дело.
Возвращаюсь к моему плану. Дело с банком обстояло хуже — там не нашлось никаких иностранных денег кроме австрийских крон, а кроны, после падения австрийской монархии, казались не лучше наших карбованцев. Все же я предпочел кроны и после оказалось, что я не ошибся — кроны, хотя и по низкому курсу, можно было разменивать в Западно-Европейских странах.
В конце июля услышали мы, что Добровольческая Армия заняла Харьков. Освобождение от большевиков приближалось и к нам. Потом узнали, что большевики начали вывозить из Киева офицеров запаса. Сейчас же после прихода в Киев большевики организовали перепись офицеров и у меня тогда же встал вопрос, являться ли мне на эту перепись? Как профессор я освобождался от всяких призывов, но как прапорщик запаса должен был заявлять в канцелярию воинского начальника о всех переменах своего адреса и эти сведения большевики могли иметь в захваченной ими канцелярии воинского начальника. На перепись я тогда явился и теперь, уходя из Киева, большевики могли бы меня забрать. Я решил «скрыться». Попросил в Академии выдать мне удостоверение, что получил отпуск для поездки заграницу и что премьером выдан мне заграничный паспорт. Копию этого удостоверения я оставил жене, а с подлинником и заграничным паспортом отправился к знакомым, жившим в уединенном месте в 30-ти верстах от Киева вблизи Ковельской железной дороги. Когда‑то эти знакомые имели там имение, но крестьяне имение уже поделили и оставили владельцам только дом с небольшим участком земли.
В доме, кроме хозяев, я застал целую группу людей, имевших основание скрываться от большевиков. Пришел я не с пустыми руками, принес несколько фунтов сахару, которые передал в общее пользование — жили коммуной. Мы не оставались праздными, нашли работу. На земле хозяйки поспела пшеница и мы занялись ее уборкой. Я оказался единственным «косарем». Умение владеть косой, приобретенное в юности, теперь пригодилось. Я косил — остальные сгребали и вязали снопы. Так прожили мы с неделю. Меня посетил сын — принес смену белья и записку от жены. Жена писала, что к нам на киевскую квартиру являлся офицер, спрашивал обо мне. Жена сказала, что я уехал и показала оставленные ей документы. Офицер этим удовлетворился и ушел.
Возвращаюсь к моей жизни в деревне. В конце недели произошло событие нас сильно взволновавшее. К нам явилось несколько большевистских кавалеристов под командой офицера. Был уже вечер. Кавалеристы занялись на кухне изготовлением своего ужина. Офицера мы усадили к своему столу, ужинали с ним и угощали его чаем. Он участвовал в общем разговоре, но о цели своего посещения не говорил ничего. Спать его уложили в моей комнате. Он видимо нам не очень доверял и укладываясь спать положил свой револьвер под подушку. Утром, не ожидая, чем все это кончится, я ушел подальше от Киева в село Бабинцы, где мы проводили предыдущее лето. Хозяйка встретила меня радушно, позволила остановиться на несколько дней в ее доме, рассказала, что жить в деревне становится все труднее, купить на деньги ничего нельзя. Можно жить только меняя вещи на съестные припасы, по скоро и менять будет нечего. Я знал, что в деревне за деньги ничего получить нельзя и, уходя из Киева, захватил какой‑то кусок материи. Теперь он пригодился, можно было кое‑что выменять и мой неожиданный визит не отягощал хозяйку.