Скоро выяснилось одно затруднение — посетители. Хорваты без приглашения не приходили. Иное дело — русские беженцы. Большинство из них не имело никаких занятий и жило на правительственное пособие. Время для них не существовало, они могли зайти в любой час и, усевшись на табурете, вели длинные разговоры, не замечая, что они останавливают хозяйственную деятельность жены или прерывают работу детей по приготовлению уроков. Скоро они узнали ход и в мой кабинет. Там было кресло для посетителей. Сидеть удобнее, чем на табурете и отделаться от гостя труднее. Особенно опасен был посетитель, когда я был занят спешной работой. Скоро нашел средство для спасения в таких случаях. Я открыл, что университетская библиотека имеет особую комнату для профессорских занятий. Когда требовалась уверенность, что работа не будет прервана каким‑либо гостем, я брал из кабинета нужные материалы и уходил работать в библиотеку.
Приближалось начало университетских занятий. Нужно было думать о лекциях на хорватском языке. Написал несколько первых лекций по-русски и попросил ассистента перевести их на хорватский язык. Пробовал громко читать эти лекции в присутствии ассистента, чтобы усвоить правильное произношение. Но это не могло мне много помочь, так как я не привык пользоваться на лекциях какими‑либо записками. Отложил в сторону хорватский перевод моих лекций и решил читать лекции без всяких записок, как делал это в России. Старался говорить короткими, простыми фразами и пользоваться по возможности хорватскими словами. Позже я выяснил, что вначале слушателям было трудно меня понимать, но что скоро они привыкли к моей смеси русских и хорватских слов и понимали лекции без особых затруднений. Параллельно лекциям я вел практические занятия и тут сразу выяснил, что мои слушатели не только понимают лекции, но умеют применять изложенную на лекциях теорию к решению практических задач. Было ясно, что подготовка этих студентов в средней школе не ниже той, которую имели русские студенты. Теперь мой курс сопротивления материалов переведен на сербский язык и им пользуются во всех инженерных школах Югославии.
Из хорватских профессоров я в первое время ближе всего познакомился с профессором теоретической механики. Он побывал в русском плену, научился русскому языку и теперь мне много помогал в затруднениях с хорватским языком. После лекций мы обычно гуляли с ним около часа в городском парке. Для меня этот час был уроком хорватского языка.
Число русских профессоров в Политехникуме быстро увеличивалось. Появился профессор механической технологии Н. Н. Саввин, которого я хорошо знал по Петербургскому Политехникуму и профессор Пушин — мой коллега по Электротехническому Институту. Появилось и несколько русских младших преподавателей. Ко мне, например, приехал мой ученик и бывший сотрудник по Путейскому Институту Чалышев и заменил моего хорватского ассистента. Позже, уже после моего отъезда в Америку, прибыло еще несколько русских.
В последние годы я имел возможность опять посетить Загреб. Политехникум сильно разросся. В нем теперь насчитывалось больше десяти тысяч студентов и занимал он огромное многоэтажное здание. Из бывших при мне русских профессоров на действительной службе, кажется, никого не осталось — все занято хорватами. Но в быстром развитии инженерного образования в Хорватии русские профессора безусловно сыграли заметную роль.
За первый год пребывания в Загребе я прочел требуемые курсы сопротивления материалов и графической статики, но по экспериментальному изучению прочности строительных материалов ничего сделано не было — мы не имели нужной лаборатории. Я доложил Совету профессоров о необходимости организации лаборатории и попросил командировать меня в Западную Европу для ознакомления с новейшими машинами. Совет с моим предложением согласился и ассигновал необходимые для поездки деньги.
По окончании летнего семестра отправился в командировку. Я не был в западно-европейских лабораториях с 1913 года и был лишен возможности читать инженерные журналы, поэтому ожидал встретить много нового и в литературе и в лабораториях. Но эти ожидания не оправдались: и в годы войны, и в первые послевоенные годы было не до науки и я в своей области особых перемен не нашел. Начал с осмотра Мюнхенской лаборатории. Я знал эту лабораторию с 1904 года, когда она еще оставалась в том виде, как ее организовал Баушингер, основатель Международного Общества Испытания Строительных Материалов.