Наконец пришло время нам ехать с острова. Привели нам оленей, и иначе нельзя было ехать, как один человек в санях должен сидеть и править оленями. И я одна села, но, не умея править, часто опрокидывалась, однако скоро научилась управлять. И так мы приехали в Петрозаводск, нашли матушку и брата здоровых. По приезде нашем муж мой от дороги хотел отдохнуть, и начальник, бывши ему друг, сам к нему пришел, и вместе рассматривали планы, которые сняты были с рудника, и отчеты, как шло дело, какие были машины для отливки воды, и не могли ни в чем успеть, потому что вода натекала из моря и работа была только летом, когда солнце не закатывается, а всегда на горизонте, только на четверть часа лучи теряет, и тогда, значит, ночь. Но осенью и зимой не видно солнца, а тьма ужасная, и четверть часа продолжается день, но и то как темные сумерки. Это время очень скучно, особливо в землянке, которая почти вся размокла; и спали вмокре, но я была во все это время так здорова, как лучше желать нельзя. Людей никого не видала, кроме тех, которые были с нами летом. Приезжал к нам священник, живущий за шестьдесят верст, а как сделались бури, то и тот не ездил; во всю бытность видели одного лопаря, и тому я так обрадовалась, как будто он мой ближний был.
По приезде сделалась с начальником ссора, и муж мой грубо с ним говорил и ослушался, — то и хотели его взять и арестовать, но он взял пистолеты и сказал: «Кто притронется — первого застрелю!» И на другой день он был в гостях, и оттуда его взяли и свели на гауптвахту. Я за ним же пошла и сидела с ним неделю. Между тем рапортовал начальник в Петербург, и прислано, чтоб мужа моего отправить самого к главным начальникам и отдать ему шпагу. Стали мужу моему отдавать шпагу и объявили, чтоб он ехал в Петербург и чтоб в 24 часа выехал и сдал бы команду и находящегося при нем унтер-офицера Дерябина. Он отвечал: «У меня его нет, а он отправлен в Петербург с планами», а они были уверены, что он у нас. И так его спрятали в шкаф, под платье. Пришли обыскивать и искали, где только можно, и муж мой не запрещал, но нигде не нашли и поставили караул, чтоб смотреть, как будем укладываться. Это было летом; и уложили все в коляску и в кибитку. Солдаты тут стояли и смотрели. Последнее осталось нести постель, в которую и завернули Дерябина, и благополучно положили в коляску и уехали. Свекровь моя осталась с братом в заводе.
Приехали в Петербург прямо в дом Михаила Матвеевича Хераскова, который был вице-президентом Берг-Коллегии. За ссору мужу моему дальнего ничего не было и за увоз унтер-офицера. Начальники обоих любили и видели, что оба не правы, и унтер-офицера определили при Александре Матвеевиче, который назначен был в Горный корпус по химической части.
И так началась для меня совсем новая жизнь, и мои благодетели, увидя мою молодость, взяли меня, как дочь, и начали воспитывать. Начались мои упражнения, и мне советовали, чтоб все мое время было в занятии, да и назначили мне, когда вставать и когда приниматься за работу. Раннее вставание было уж для меня сначала тяжело, потому что муж мой приучил уж поздно вставать и, не умывшись, в постели пить чай. Даже я отучена была и Богу молиться, — считывали это ненужным; в церковь мало ходила; данные мне правила матери моей совершенно стала забывать; о бедных и несчастных ни же когда вспомнила, да мне и не представлялись даже и случаи к тому. Живши у моих почтенных благодетелей, все было возобновлено. Приучили рано вставать, молиться Богу, утром заниматься хорошей книгой, которые мне давали, а не сама выбирала. К счастью, я еще не имела случая читать романов, да и не слыхала имени сего. Случилось, раз начали говорить о вышедших вновь книгах и помянули роман, и я уж несколько раз слышала. Наконец спросила у Елизаветы Васильевны, о каком она все говорит Романе, а я его у них никогда не вижу. Тут мне уж было сказано, что не о человеке говорили, а о книгах, которые так называются; «но тебе их читать рано и не хорошо». И они, увидя мою детскую невинность и во всем большое незнание, особливо что принадлежит к светскому обхождению, начали меня удалять, когда у них бывало много гостей, — и я сиживала у моего благодетеля и отца, хотя мне сначала и грустно было. В гости никуда не брали, ни в театры, ни на гулянья. Муж мой тогда никакой власти надо мной не имел, и он был целые дни в корпусе; так как он заводился вновь, то и дела было много.