Всю Святую неделю мы провели невесело в рассуждении болезни матери моей; я не отходила от нее, читала ей Священное Писание, ночь спала возле ее кровати, но и сон от меня убегал. А когда засыпала, то сны страшные меня беспокоили, и я опять просыпалась. На Фоминой неделе приезжает его сестра к нам и просит матушку, чтоб позволила с ней одной поговорить. И как я вышла от нее, она сделала предложение от Александра Матвеевича, что он желает быть принят сыном. Мать моя отговаривалась моей молодостью, но сестра говорила, что ее молодость будет сохранена ото всего: у нее будет другая мать, которая ее любит и удержит в тех правилах, которые ей даны. Но страшила ее еще разлука со мной, знавши, что ему нельзя долго жить, и тот день она ничего решительного не сказала. Оставшись одна, она позвала мою няню и бывши с ней долго, которая вышла от матери моей вся в слезах. Я, увидя ее в таком положении, бросилась к ней и спрашивала ее: «Видно, мы лишаемся ее, и ты, верно, видишь, что она близка ко гробу?» Няня моя сказала: «Молись, матушка, Богу и испрашивай Его милости». Я вошла опять к матери моей, которая показалась мне встревоженной. И она велела послать за дядей, чтоб он и с теткой приехал. И по приезде их очень долго с ними говорила. А мое сердце словно билось, не знаю отчего, и тосковало, видя их тайные переговоры. Я понять не могла, что это значило. Кончивши разговор, вышли дядя и тетка расплаканы. И все сие меня удивляло и страшило, но из почтения я у них не смела спрашивать.
И так дело было решено без меня, и через три дни дано было и Александру Матвеевичу слово, но мне не сказывали. И положено было ехать в деревню, а ему между тем объезжать было надо рудники и, объехавши, быть к нам в деревню и там все совершить. Через неделю повезли мою мать в деревню в такой слабости, что я думала, мы ее не довезем. Сколько я ни упрашивала ее, чтоб не ездить и остаться в городе для лечения, но никак не успела. Приехавши в деревню, пошли разные приуготовления, и на вопрос мой: для чего это все делается, отвечали, что будут гости из Челябы. И так мы прожили половину апреля.
Настал май, и 13-го числа приехал Александр Матвеевич с матерью и с родными и остановился у дяди и тот день у нас обедал. На другой день поутру мать моя позвала меня к себе и начала говорить: «Друг мой Выслушай от меня все спокойно, что я буду тебе говорить. Ты видишь, что я так больна, что нет надежды к моему выздоровлению, да и лекарь сам мне сие объявил. Я не страшусь смерти и надеюсь на милосердие Спасителя моего, но горько мне было тебя оставить в таких летах; но теперь есть у тебя другая мать и покровитель, только не откажи их признать за таковых. Согласие твое мне может продолжить несколько жизнь мою, и ты дашь мне спокойно умереть». Я, никак не подозревая, чтоб это было мне замужество, со слезами ей отвечала, что я никогда ее воле не противилась и всегда ставила законом ей повиноваться, то может ли она во мне сумневаться? «Ну так знай, что я тебя помолвила за Александра Матвеича и ты будешь скоро его женой». Я так одеревенела, что вымолвить ничего не могла, и мать моя опасалась худых следствий. Наконец я сказала: «Кто будет за вами ходить?» Она мне отвечала: «Тебя со мной не разлучают, и ты будешь жить со мной». — «Ежели это так, то пусть ваша воля исполнится. Я повинуюсь вам во всем, но я молода, не буду уметь угождать им». — «Конечно, молодость твоя меня страшит, и ежели бы я не видела приближения смерти моей, я никак бы и не помыслила тебя отдать. Но ты будешь счастлива за повиновение твое, и ты своим нравом найдешь к себе их любовь Мать же его ты знаешь: она тебя любит, а тебе только остается ей повиноваться и ничего без ее советов не делать. И я уверена в тебе, что ты с охотою сие и без тягости исполнишь». Слушая мою мать, у меня дух спирался, и она, приметивши мою тягость, перестала со мной говорить, обняла меня, заплакала и сказала: «Необходимость меня заставляет сие сделать. Будь же спокойна и знай, что без воли Божией ничего не делается».
И я пошла от нее с стесненным сердцем; слез у меня не было, а только в груди было тяжело, и сия тягость продолжалась до самого того дня, в который моя участь совершилась. Впрочем, могла ли я и знать еще сей великий шаг к моей новой жизни? — Мне было тринадцать лет. Меня одно только и страшило — разлука с моей почтенной матерью, а прочего я ничего не видела и ни об чем не думала. И так положена была свадьба 21 мая. В это время я видела всех моих родных унылыми, а друга моего — няню — всякий день в скорби и слезах, и меня это чрезвычайно огорчало, но я думала, что она не будет от меня отлучена. И так ласки моего назначенного мужа стали ко мне открытее. Но они меня не веселили, и я очень холодно их принимала, а была больше с матерью моей, и сердце мое не чувствовало ни привязанности, ни отвращения, а больше страх в нем действовал. И он, видя это, несколько раз спрашивал, по воле ли я иду за него и не противен ли он мне? Мой ответ был: «Я исполняю волю моей матери», — и убегала, чтоб не быть с ним без свидетелей.