* * *
И тихий, совсем тихий, ватный шум — шум машины, — или чудится это голодным, растревоженным, настороженным женщинам…? Нет! Есть, вроде, шум!…
То пропадая, замирая совсем, глохнет он в вате тумана… То слышится снова, еле уловимый в тревожной ночи…
Нет! Есть шум! Катер идет! Но нельзя кричать: дети проснутся — что сказать им, маленьким, голодным, слабеющим, мерзнущим? Тихо выходят на палубу женщины… Слушают тихо… вязкую темноту ночи…
И мужчины начинают слушать.
Может это запоздалый катер, нагоняемый шугой, летит сломя голову вниз… к порогам! Господи… Да что ждет его в такой туман!
Нет, чуть слышные звуки, туканье движка мерещится снизу… И, вроде, туканье идет сюда… Хоть это может и казаться…
Кто–то пытается крикнуть, но Сашка Матэ кидается на человека, и он смолкает…
— Молчите! Идиоты! Так спасать не ходят! Так домушники по сонничкам работают… перед зорькой. Это — наши, гады… Что–то им надо?..
— За горючим пришли! — тихо говорит офицер — Горючее же здесь на паузке! — Он захлебывается от собственной догадки…
— Калымить ходили в Тасеево, — вспоминает Сашка Матэ — К осени в пойме на островах у мужиков сена копится в зародах! Они туда чалить его ходят, речники! Обдирают мужиков, благо иначе как катером сено не вытянуть…
Все молча слушают темноту…
…Стуки движка все ближе… И заходит он сначала с борта, а потом и сверху, с кормы… И затихает… Только плеск разрезаемой форштевнем воды приближается: по инерции катер движется к паузку…
— Правильно, — чуть слышно произносит Матэ, — Точно! А вы думали. — выручать идут… убийцы!… Они же детей ваших убивают!…
А за детей — их живыми мало спалить…
— Спалить! Эвона… Палить тебе только… Судить надо… Целыми на катере взять… И судом судить… В Красноярском, — золотишник отталкивает Матэ и, умолкнув, хватается за деревянный борт на корме неверными, трясущимися руками… — Не надо, ребяты… Самосудом…
Мужчины стоят рядом на корме, за которой замер последний звук.
— Взять чтоб по закону… — Шепчет офицер–танкист… — И не драться… По закону, ребята… Офицер я — мне и командовать… — Он нервничает, как и все, стоящие вокруг… И он не совсем уверен, что надо «по закону»…
Неожиданно женщины выходят к мужчинам и гуськом продираются между ними вперед… Они ждут… И ожидание это страшно.
…Тихо. Только зло плещется вода, сечет корму, качает паузок.
Вдруг… в темной мешанине тумана — черный нос катера…
Никто не кричит… Люди молча прыгают через борт вниз, на содрогающуюся палубу катера… В тишине, укрываемой туманом, слышатся только удары — глухие, тяжелые удары, словно цепами молотят хлеб…
И крик — высокий, пронзительный, как крик чайки… И еще крик …И еще…
И всплеск, тяжелый, будто бревно упало в воду… И еще всплеск…
— Высшее Правосудие… — Сашка закутывается в свое пальтецо, — Эта команда никогда больше никого не бросит умирать…
…Двое мужчин выкидывают с катера на паузок темный мешок… изломанное, разбитое тело… И женщины, нежные и испуганные, там, в каютке, где их дети, молоденькие женщины, матери спящих малышей — прыгают бешенными кошками здесь, разъяренные, на разверзтом теле, рвут окровавленными пальцами черную дыру бесформенного рта, мечутся по месиву окровавленных тряпок… И бьют… Бьют в беспамятстве острыми носами сапожек в разбитый оголенный пах…
Мужчины, увертываясь от злых ударов, пытаются оттащить женщин от трупа… Но это невозможно: разъяренные, озверевшие — они не отрываются от жертвы…
— Варенька! Варенька! Не надо, Варенька, хватит… Да ты что… Совсем озверела… — Муж пытается схватить её, оттащить…
— Костик… Костик… Мальчика мертвого догляди… догляди, зверь… — Варенька с окаменевшим лицом бьет и бьет… Пена с кровавыми сгустками от скусанных губ на лице её… на платье…
В обмороке, обезумевшую женщину приподнимают с месива тела, а руки её в судорожной хватке намертво схватили добычу…
…Вырезают кусок разодранных размокших от крови брюк, освобождают истерзанную, разорванную зубами плоть…, захваченную закостеневшими пальцами… Уносят женщину в каютку, где её мертвый мальчик…
И становятся у трупа — это мог быть теперь только труп… Чтобы женщины дальше не разорвали его на части…
Сколько же вынесла, вытерпела совсем молоденькая мать, сколько зла накопила, чтобы так вот рвать в неистовстве человеческое тело…