Пробившись в полосу «отчуждения» человек теряет лицо…
Через несколько часов штурма убеждаюсь: попытки получить билет бесполезны… А спекулировать телеграммами о состоянии мамы, хватать билет прежде измученных родителей с задыхающимися детьми — не могу… Это выше моих сил… Решаюсь уехать без билета любым поездом, а там — что будет… Придумаю что–нибудь! Ведь люди кругом! И не беглец же я, в самом деле… Я свободный гражданин, свободный сов–е–е-етский человек!
Ближайший, «Пекинский» поезд пройдет Красноярск поздно вечером. Конечно, — в его дорогие вагоны билеты всегда есть! Но… кто же мне продаст билет? Вид мой — не для «Спального Вагона Прямого Сообщения'" — СВПС… Видок–то мой для «пятьсотвеселого», сборной соляночки….Не «прямого»…
Начальник вокзала справки о реабилитации перепугался насмерть… Да еще в сочетании со словом «Пекинский»… Старался не дотронуться до меня, не оскоромиться… Начальник отделения линейной милиции поглядел на меня почти по–родственному, понимающе… Вспомнил я вещие слова товарища Бендера: — Никто нас не любит, кроме милиции…, которая тоже нас не любит… Так–то вот…
— Да… Уж лучше… Как–нибудь, правда… А от этого занюханного экспресса держись подальше, парень… Мой тебе совет, не обижайся.
Не обиделся я, но решился искать Гошу Безруких, приятеля моего ишимбинского. Он с Шурочкой своей и Вовкой теперь должны быть здесь, в городе… (Подробно о них в Волчине)
Встретили меня очень тепло, а узнав, что уезжаю «насовсем», Шурочка заплакала и начала меня целовать… Гоша тут же рванул за «паллитрой». Шурочка, как и все нормальные женщины — человек практический, утерла фартуком слезы и позвонила брату, чуть ли не начальнику одного из немногих городских отделов милиции и, радостная, сообщила:
— Пойдем сейчас к Славке, он все сделает — уедешь с билетом! быстрее! А Гошка твой не помрет, и набраться успеет.
Не прошло и получаса, милицейская машина подошла — мы у её брата. Очаровательный Славка, — майор, вылитый Шурочка! Да, такому женщины наперебой не откажут… Даже в билете. Томным низким баритоном привыкшего к «обращению» человека, воркуя, вежливо приказывал телефонной трубке:
— Значит так, девонька — билетик до столицы нашей родины… Роди, куколка, роди… Сними с брони! Подождут — им то все едино, там делать нехрена!… Че–е–его? Нас, милицию, не подслушивают… окромя жен. Да-с, милая, знать надо!… Ну… потом, потом, сейчас некогда… Значит — порядок! Ауфвидерзеен!
Он жестом фокусника кинул трубку на рычаг… Сделав серьезное лицо, сообщил:
— Значит, так: прибудете на вокзал к воинской кассе… От нее первое окошко слева. Так. Ясно? За двадцать минут до прихода поезда. Постучитесь. Спросите Люду — Людмилу Павловну… Скажете — от меня. Отойдете в служебный коридорчик — он один там, рядом… Получите билет. Вопросы?
…Когда очень теплые руки тоже очень милой, вышедшей из кассы женщины передали мне извлеченный из–под шали билет, я обомлел: мягкий вагон «Пекинского»?… А денег у меня — в обрез… И если возьму, останется только на постель и голый чай. А впереди пять суток пути. Но, делать нечего — билет у меня, я бегу на перрон, Шурочка снова обрёзывает меня мастерски, Гоша допивает новую «паллитру»… Под уничижительный взгляд бригадира поезда, и, правду сказать, под сочувствующие — двух очаровательных проводниц, прыгаю уже на ходу в набирающий скорость поезд…
* * *
…Покачивается вагон, постукивают колеса на стыках. Огни уплывают… Поезд уводит меня от перрона, от криков оставшихся, от воплей брошенных в темноте, беснующихся в бессилии людей…
…Умиротворяющие звуки движения — стуки колес, поскрипывание мягких рессор, вздохи вагона, уносящего от одуряющей суеты. Человек в поезде обволакивается сразу размеренным, усыпляющим ритмом, тихими приглушенными звуками плавного хода вагона, тишиной постепенно пустеющего коридора — длинного…как дорога… И, в начале пути чистого и светлого…
…Отмывшийся до блеска, переодетый в подобающее моменту и событиям платье, давным–давно приготовленное, как приданное или саван, хранимое как драгоценность и, вот, пригодившееся! — сижу в уютном купе, окруженный забытой непривычной теперь роскошью… И совсем надо бы быть счастливым… Да, я не один… Вокруг меня кричащие люди на уплывающем перроне, черная туманная вода холодной реки прошедших лет, и тонущие товарищи мои, в смертной тоске толкающие, подталкивающие друг друга к далекому призрачному, или пригрезившемуся берегу… Я кричу им… Кричу страшным криком: держитесь! Держитесь… Только крик мой глух и бессилен — вата туманов над моей рекой рушит звук крика… И плачу я от горя, от бессильной ярости…