На другой день я явился на консультацию по немецкому языку (москвичи прошли её раньше). Со мной, — молодым–интересным, — от нечего делать (я был один иногородний и свободный — других не было), занялись две тоже молоденькие преподавательницы, с которыми мы мило поболтали… на немецком. Дай Бог здоровья (или, — если что не так, — пусть земля будет пухом моей в младенчестве моём немке–воспитательнице фрау Элизе Эрнестине в её немецком детском садике по Доброслободскому переулочку у Разгуляя в Москве, где провел я три счастливых года! И тем голодным фрицам военнопленным из берлинско–кильских хулиганов. Которые походя, в каторжных моих с ними долгих отсидках, выучили–натаскали меня «живому» народному, баз купюр, койнэ злосчастной их родины.
Ошарашенные неожиданными для них новейшими лингвистическими раскрытиями, по советски изучавшегося ими языка, возможно даже невинные московские девочки (в принципе, достойные современницы девицы Натальи Николаевны Гончаровой) представили меня председательнице Предметной комиссии — пожилой профессорше — явно немке. Я не упираясь особо удовлетворил и её несколько запоздавшее любопытство. Сознавшись, что если дело дойдет до грамматики, то… я — пасс… Она оживилась. Прихорошилась. Пригласила Чистякову. Все ей рассказала. Тотчас была собрана экзаменационная комиссия, благо все её члены были «на лицо». Через шестьдесят минут я, с безусловно заслуженной смелостью своей, «пятеркою» в ведомости, был отпущен с миром. Протокол был написан, подписан, на доске объявлений против моей фамилии проставлено: «5». Я удалился восвояси… Это потрясло абитуриентов–конкурентов, внесло в их ряды панику… И на первом экзамене, устном по специальности, 22–го ноября, сдавало уже лишь… 7 человек! Это уже было нечто. Экзамен принимали покойные ныне профессора Трубин, Вареник, Герсевенов и Ширин. И здравствующие поныне (на 1970 г.) — Совалов и Шестопал. И снова «5».
На письменный экзамен по специальности явилось трое. Я в том числе….
Писал реферат по Землеройным комплексам на вечномерзлых грунтах. Экзаменаторы моему выбору не сопротивлялись…
Писал шесть часов. Экзамены шли, между прочим, в служебном помещении по Проезду Художественного театра, напротив его старого классического здания, в доме втором от улицы Горького (Тверской). Столовались в доме напротив, рядом с театром. Реферат мой рецензировал Владимир Михайлович Казаринов, с которым впоследствии судьба свела меня не на одно десятилетие в ЦНИИОМТП. И я снова получил «5». Оставалась история партии — о Российской истории… какая может быть в России история?
На экзамен по истории партии, кстати сказать, пришел только один… Я.
Два молодых шустрых экзаменатора предложили мне колоду билетов. Выбрал один… Взглянул… О каких–то древних пленумах… Китайская грамота!… Не до неё мне было в ГУЛАГе… И я без нажима предложил им, — если интересуетесь? — послушать меня. Ну… относительно… хотя бы… XX-го съезда. Или что такое ГУЛАГ — слышали? Вопроса такого в билетах не было. Но они согласились… Лекция моя на тему что такое ГУЛАГ затянулась сперва на несколько часов с перерывом на обед в АРАГВИ (В ходе которых я пытался хоть что- то и от них узнать по поводу возможностей Лилии)… И, не закончившись ночью, прервалась рано утром на паузу для отдыха аудитории до шести вечера снова в «Арагви» (Опять в Арагви!). Куда мои ошарашено–благодарные «слушатели» меня вновь пригласили… передохнуть. В итоге, — оделив меня оценкой 5 и распрощавшись, — они не позволили мне расплатиться. (На что я, тоже набравшись всё ж таки, обиделся очень: за столом с ними сидел, ел и пил не сопливый доцентишко на чужой ставке, а сам Хозяин САМОГО Акташа! И пока он (я, значит) в командировке — с открытым банковским счётом!). В конце концов они ласково обозвали меня пижоном. Вручили подписанную и заверенную ими ведомость. Распрощались (тоже почему–то, как в классическом случае, не оставив домашних адресов своих мам — на всякий случай, наверно) И я стал обладателем последней, решающей пятерки…
Кто только меня ни поздравил? Даже уважаемый президент Академии Бехтин поздравил. Пожелали счастливой учебы, будущих успехов на ниве науки… Было волнительно (тогда это новое слово начали применять «актрыссы» по телеку…). Деготь влили товарищи, хорошо знавшие порядки в АСиА. Они предупредили, что «вашего брата», — ну, евреев, — Вице Президент Давыдов Сергей Сергеевич не переносит… С такими штуками всерьез я еще не сталкивался, в справедливость верил, в аспирантуру меня приняли официально и в открытую и по сему поводу тоже даже поздравили! Подумаешь — генерал–лейтенант!