И мы говорим с нею, говорим, чтобы она не смотрела на сына.
Не то — в доме Кардемских на Маросейке у Лялина. Там мельтешение трех прелестных дочек. Там вечные веселые скандалы. Там жизнь во всей своей многоликой ипостаси… В те дни многоликость предстала перед нами — и перед родителями тоже — в образе молодого французского студента, стажера Суриковского института. По трехкомнатной квартире потомков знаменитых польских дворян и сына ксенза француз передвигался маленькими шажками, плотно, как баба сноп, обняв перед собою младую, — младшенькую, — невинность Кардемских. Очень похоже это было на здорово затянувшийся неразъемный собачий акт. Заграничный его участник был талант несомненно: на стенах столовой движения этого интересного действа изображены были рукою мастера! Но в акварелях, и в натуре прижавшаяся спиною к партнеру спала! По крайней мере, я ни разу не увидел ее открытых глаз и не услышал голоса. Хотя, до знакомства с держателем ее она отличалась буйным многословием. Борис Анастасьевич, выкручивая себе за спиною руки, тоже ходил по квартире мелкими шагами и повторял убежденно: — Матка Боска! Ведь это должно когда–нибудь кончиться?! «Должно'!» было ключевым словом…
А вообще в доме его было весело. И снопоношение не мешало очень интересным беседам, главным образом, на отвлеченные, часто математические темы — конек хозяина. Как и в молодости, он продолжал писать книги по занимательной математике. И как тогда, книги эти издавались дикими тиражами и раскупались мгновенно.
…И вот, Исаак ввалился с номером журнала «Вестник вооруженных сил» в руке и крикнул маме, еще не заметив меня по своей одноглазости и близорукости, — Бенка–то, оказывается, еще и в Арктике что–то кумекает — вот проходимец! Смотри!… Тут он заметил меня и закричал: — Тебе мало твоей северной эпопеи?! Ты еще себе бейцим не отморозил — лезешь обратно в свои Колымы и Норильски с Воркутами?! Тебе же, идиоту, после всего нужно южное солнце, пальмы и виноград — у тебя — вон! — зубов уже меньше половины после цинги, дурак! Скажи чего–нибудь этому идиоту, мама!
— Хватит мне было говорить об этом другому идиоту! Ты–то зачем в своей Арктике погубил десять лет жизни? Тебя, что, суд приговаривал там отбывать?
Несколько мгновений было тихо. Потом Изя полуторжественно–полутрагически произнес:
— Так сложилось, мама.
— А у него тоже «сложилось», или все–таки его сложили? А?
— Постойте, постойте, — спохватился я — Это о какой Арктике вы говорите?
— О той же, — ответил вместо нее Исаак. — Как–то не пришлось на эту тему поговорить… Жизнь такая, что все превращает в рутину… Давай, выпьем, братик.
До глубокой ночи, опорожнив уже не помню сколько армянского розлива бутылок, мы «выясняли» сперва подробности полярной биографии моего друга. Конечно же, с широкими, но весьма уточняющими комментариями исааковой мамы. Изя был всегда человеком открытым, но таких откровений я от него не ожидал. Мог ли я предполагать, — привыкший быть «представителем» в средних широтах Высоких Полярных широт, — что скромный мой одноглазый друг более десяти лет оттрубил/в Арктике? И все эти годы — в роли Главного врача полярной авиации?! Мог ли представить, что созвездие полярных летчиков, штурманов и радистов штучной работы, принесших славу отечеству, России, известные всему миру первооткрыватели, и герои Второй мировой войны, — все они, без исключения, были и еще остаются его пациентами и друзьями… Причем, иначе и быть не может, потому что кто есть врач для своих постоянных и неизменных пациентов, — главный доктор, от которого зависят не только самочувствие твое и даже здоровье, но право на пребывание, — на жизнь! — в САМОЙ полярной авиации. Право на полет в завораживающих душу и рвущих сердце ледяных просторах — на единственную и самую прекрасную мужскую работу?!