Так надо ли было воевать с немцем? Надо ли было огород «великой отечественной» войны городить, заливать кровью и телами миллионов русских солдат заваливать ту же отторгающую их Украину, чтобы в том самом приказе № 0078/42 от 22 июня 1944 года распорядиться: «Выслать в отдаленные края СССР в с е х у к р а и ц е в, проживавших под властью немецких оккупантов (…) и всех остальных украинцев, которые знакомы с жизнью во время немецкой оккупации»? (Разрядка моя. — В. Д.) И «шуточки» дождаться в свой ветеранский адрес: «С-суки позорныя! Амбразуры жопой затыкать не надо было! На танки ихние не надо было кидаться! Глядишь, который бы год жили по–людски. Пивко бы гамбургское потягивали. В очередях морду друг дружке не били бы из–за гуманитарки немецкой…»
40 миллионов русских солдат до позора милостыни германской не дожили — Жуков поспособствовал, болтали, чтобы и Украину освободить, что от освободителей десятилетие освобождалась «бандерами» аж до 1952 года!
Сколько он пролил крови солдатской
в землю чужую! Что ж, горевал?
Вспомнил ли их, умирая в штатской
белой кровати… Полный провал…
Что он ответит, встретившись в адской
области с ними? «Я воевал!»
Иосиф Бродский. На смерть Жукова.
Да, воевал! И этим все вроде бы сказано. Воевал и победил! Но цена победы оказалась непомерной. Потому Жукову предстояло тогда пережить еще и Голгофу «Победного» парада.
Намертво повязанный со Сталиным военными перипетиями, он отлично знал причину тихого — страшного потому — предпарадного беснования Верховного — краха неимоверно тяжелых усилий подготовки «освобождения» Европы. Сам Сталин не смог бы вынести «торжествующей ухмылки» «союзников» и «побежденных», вероломно спасенных от «освободителя» ошеломительным упреждающим ударом Гитлера в июне 1941 года.
И жуковский белый жеребец продемонстрировал спасенному миру, все еще не отошедшему от кошмара войны, самой разорительной в истории, в океане собственной крови захлебнувшейся, Великой «Победы».
А Сталин? Сталин тотчас вызывает Абакумова и приказывает н е з а м е д л и т е л ь н о кончать «с затянувшимся делом Жукова!»…
Мне лет через двадцать Александр Евгеньевич Голованов разъяснял популярно:
— Не просто, ох, не просто было кончать со все еще «маршалом победы»! Унизить его хозяин мог. Но «кончить» просто так — нет. Жуков — он не один в поле. За ним могущественный клан высших военачальников, командовавших не начавшей демобилизовываться и не остывшей еще от четырехлетних боев сильнейшей армией мира. Да, Жукова ненавидят. И не одни менее удачливые коллеги. Ненавидят все, с кем сводила его судьба. Он не считался с ними, переступая или топча их достоинство. Ставил к стенке каждого, вставшего на его пути к цели. На то он и был Жуковым. Сталин мог снять его или перегнать в Кушку, в Одессу, на Урал. Они слова бы не сказали. Но — Жуков в пытошной?! Это слишком. Тогда каждый из них — в расстрельной!…
Примерно тогда же Кирилл Мерецков говорил, что впервые понял все это хозяин после Курска в 1943–м. Но в полной мере осознал в июне 1946 на Главном Военном совете, когда на него рявкнул Рыбалко. Больше противостоять нам он не мог. И понимая, что в один прекрасный день Жуков может его достать, гнал Абакумова на поиск н а с т о я щ ей вины, заявив нам:
— Если будут раскрыты и с т и н н ы е ф а к т ы причастности маршала к любой контрреволюционной группе, деятельность которой подтвердится судом или даже только следственными материалами, Жукова передам Коллегии! —
Он полагал, что в этом случае мы смолчим. И подстраховался, уточнив: