Вот это можно сказать, что была кровная обида! Одно мне непонятно до сих пор: что заставляло меня отдавать добровольно все этому маленькому злодею? ужели гордость? ужели боязнь, что я не буду княгиней, если съем сама свои сласти? Или страх попасть половину колена в грязь? Я думаю, что грязь пугала меня более, потому что об титулах мира сего я не имела никакого понятия. Вот тому пример. У нас был сосед архитектор Момзен, у него были две дочки: Катенька и Лизанька. Часто играли они со мной на дворе. Раз как-то Катенька вдруг спросила меня:
— Кто ваш папенька?
— Мой папенька граф ***, — отвечала я.
— Да что ж это граф? Этого мало! А кто он, какой его чин? — продолжала допрашивать Катенька.
Я молчала и краснела, потому что не знала, что отвечать.
— Ну вот мой папенька архитектор, а ваш кто? — сказала Катенька, важно вздернув свой маленький носик.
Я покраснела еще больше; слезы навернулись на глазах: мне было больно за честь моего отца.
— Ну, кто ж ваш папенька? — повторила опять Катенька.
— Погодите!.. — вскрикнула я болезненно и пустилась стрелой к маменьке.
— Кто мой папенька? — спросила я ее, запыхавшись.
— Что ты, с ума сошла? Разве ты не знаешь, кто твой отец? — с изумлением сказала мне мать.
— Я знаю, да кто он?
— Как кто он? Ты знаешь, что он граф ***.
— Да этого мало! Что такое граф?.. Я вас спрашиваю, кто он? Вот у Катеньки папенька архитектор, а мой кто такой?
— А-а… — сказала протяжно маменька, — твой — мастеровой.
— Неправда! Я не хочу! Мой тоже по крайней мере архитектор! — едва проговорила я, и слезы хлынули ручьем. — Я не хочу, чтоб мой отец был хуже отца Момзиных. Скажите, пожалуйста! Катенька ждет меня.
— Поди и скажи ей, что твой отец мастеровой.
— Не пойду! Неправда, мой отец не мастеровой! Мастеровые в халатах ходят. Не хочу! Не хочу! Не скажу!..
— Да разве твой-то не в халате? Поди посмотри на него, и халат-то еще какой рваный! — сказала маменька, заливаясь звонким смехом. — А молотком-то как стучит… слышишь?..
Точно, из кабинета отца долетал стук молотка и визг меди. Горько убедилась я в истине слов матери: мой отец был даже не архитектор, а мастеровой в рваном халате. С страшными слезами бросилась я в детскую, подлезла под кровать няни и вышла на двор тогда только, когда девочек Момзиных там не было.
Сильно скандализировало жителей города Васильева мое ультранатуральное воспитание. Часто, заглядывая на двор наш, многие из них говаривали: «Это ни на что не похоже! Какая дворняжка растет, а еще графская дочь! Страм, просто страм!..»
Одно, что отвлекало меня от этих ультранатуральных забав, была страсть ходить по гостям.
Только, бывало, завижу со двора в окно, что маменька в своей спальне надевает перед зеркалом шляпу, я перед ней тут как тут. Обойму ее, прижмусь к ней головкой и прошу ее взять меня с собою.
— Да помилуй, Маша! Куда я тебя возьму? Я иду навестить больную старушку. Нельзя мне всюду тебя таскать за собой.
— Голубушка-маменька, возьмите! Я шуметь не буду, я буду умница!
— То-то, теперь умница! Учиться не хочешь, по-французски не говоришь. Вот приедет гувернантка, так надо будет за дело взяться. Тебе семь лет скоро минет, стыдно дурочкой быть!
— Мамочка, голубушка, я все буду делать… Право, с нынешнего дня все буду просить по-французски!
Сердце не каменное. Взглянет на меня мать ласково, да и скажет: «Ну поди, проси няню, чтоб она одела тебя».
И пущусь я бегом к няне Аксинье, и скоро возвращусь опять к маменьке; но уж не дворняжкой, а разодетой куколкой.
Повернет меня маменька, бывало, перед собою, проведет рукой по атласным, длинным моим косам, стянет немного набок мою пастушескую шляпку и — улыбнется… да как улыбнется!
И выйдем мы с ней за ворота и пойдем по мосткам.
В то время я всегда старалась занимать маменьку разговорами.
Много лет спустя чудная мать моя мне рассказывала, что в одно из таких путешествий я хотела похвастать перед ней моим знанием грамматики и французского языка.
Шли мы мимо съезжей и наткнулись на козла и свинью.
— Маменька, — сказала я вдруг, — ведь козел он?
— Он, душенька.
— И дедушка он?
— Он, душенька.
— А свинья ведь она, маменька?
— Она, душенька.
— И бабушка она?
— Она, друг мой, — ответила мне мать очень серьезно.
— Это ведь грамматика, маменька?
— Да.
— А я хорошо ее знаю?
— Очень, очень хорошо!
Мы пошли дальше, навстречу нам попался разносчик с цветами. И мне пришла, должно быть, мысль блеснуть перед маменькой тоже и французским языком.