— Мама, купе-муа дю цвете! — отпустила я очень развязно.
Тут мать моя пришла в неописанный восторг и купила мне резеды.
Это так поощрило меня, что я с того дня начала, дурно ли, хорошо ли, постоянно говорить по-французски.
Но я отдалилась от рассказа.
Вот мать ведет меня за руку по мосткам, очень, очень далеко. Наконец домики начинают редеть, тянутся длинные заборы, из-за которых выглядывают яблони и вишни в цвету. Не доходя до большого кладбища, мать моя остановилась у приземистого серого домика в три окна и сказала мне:
— Ты смотри, Маша, будь умна, будь ласкова со старушкой, да не бойся, если услышишь лай собак: они тебя не тронут, они заперты.
После этого предуведомления я с каким-то сжатым сердцем переступила за высокий порог калитки и вошла на маленький двор. Маменька стукнула в дверь дома, и нам навстречу вышла толстая высокая девка.
— Что, старая барыня здорова? — спросила ее маменька.
— Ничего, сидит! — ответила грубо толстая девка.
— А барышня? — прибавила маменька.
— Известно ее здоровье, все колобродит…
— Можно видеть старую барыню?
— Известно можно, ступайте! — проговорила девка и взялась за ручку двери, за которой раздавался злобный лай нескольких собак.
— Нет, Василисушка-голубушка, запри прежде собак: они дитя испугают.
— Ы-ы, черти! Анафемы! Чтоб вам всем переколеть! — проворчала сквозь зубы девка и скрылась за дверями. Раздались шлепки, и лай собак, превратясь в болезненный вой, начал удаляться.
— Ну ступайте, я заперла! — сказала девка, отворяя дверь настежь.
Робко переступила я за матерью в маленький зал, а потом в гостиную еще меньше, где на диване сидела худенькая старушка.
— Здравствуйте, Пульхерия Васильевна. Вы не узнали меня? — сказала мать моя старушке, которая всматривалась в нас в круглые зеленые очки.
— А, графинюшка моя, это ты! Я было и не признала тебя. Садись, садись на диван-то. А это кто с тобой? — прибавила старушка, приложив руку сверх очков и наклонясь ко мне.
— Это моя Маша; вы ее не узнали? Она очень выросла.
— Как не узнала? Узнала! Славная девочка какая… Ну, и ты садись, садись, Машенька. Эй, Василиска! Поди скажи барышне Софье Кириловне, что гости пришли, что кофею надо сварить, сухарей, булочек сладеньких, да сливочек густых снять: слышишь?..
— Слышу, — ответила девка и, хлопнув дверью, исчезла.
— Ну, как вы себя чувствуете? Как ваше здоровье? — начала опять мать моя.
— Я? Я совсем здорова! — сказала, бодро встряхиваясь, лимонная, сморщенная старушка. — Кабы не детки, я бы просто молодец! Они живую меня в гроб кладут… Легко разве сердцу матери пережить, что я пережила, а?.. Скажи, графинюшка?
— Софья Кириловна все не поправляется? — спросила с участием мать моя.
В это время, как бы в ответ на слова матери моей, за противоположными дверями раздался пронзительный крик, и дверь затряслась на петлях. Мать моя невольно вскочила и спрятала меня за себя.
— Да ты не бось, графинюшка, она это так, немножко сердится! Это ничего, она сюда не придет, она гостей не любит. Это ничего, она еще и кофею нам сварит, погоди… Нынче, нечего Бога гневить, она хорошо занимается по хозяйству, все делает, она смирна… Одно только, не можем уломать одеться… Ну, теперь лето, тепло… А зима-то придет, ведь все сердце за нее изноет: кроме одной бумазейной фуфайки коротенькой, ни за что на нее ничего не наденешь. А шутка ли дело, отсюда в самый-то мороз, в самую раннюю обедню, да к реке Чухонке, к этому душегубцу Лазину всякий день с ведром ходить, коридор его мыть. Босая-то, голая-то, в одной-то фуфаечке! А, графинюшка? Слышь, он святой!.. Лазин святой!.. Фармазон эдакой!.. Разбойник!.. Фарисей!.. А она, слышь, графинюшка, грешница, должна прах с сапогов его обмывать. А?.. Генеральская-то дочь!.. А по мне-то она какого рода?.. Ведь ты знаешь, я чистой княжеской крови!.. Помнишь, графинюшка, еще при Пугачеве отца моего повесили на воротах?.. Ведь я помню!.. Про что бишь я говорила?.. — спросила вдруг старушка, совершенно спутавшись в мыслях.
— Вы говорили, Пульхерия Васильевна, об здоровье Софьи Кириловны.
— Ну да, да! Она теперь здорова… Только знаешь, что я тебе скажу, одеваться не хочет: боюсь, ей холодно…
В это время Василиса внесла кофе и прервала разговор. Старушка начала потчевать мать и меня.
— Хорош кофей, графинюшка?
— Очень хорош, да неужели это сама Софья Кириловна варила? — спросила маменька у Василисы, которая стояла у дверей с подносом.
— Она варила, разве она кому даст варить! — дерзко ответила девка.