Странное дело, что во время всех этих переговоров своих с бароном Клодтом Авдотья Афанасьевна упоминала только о том, что он не богатый человек, но ни разу не обмолвилась о том, что дочь ее сама по себе богатая женщина и могла бы быть очень хорошей помощницей в делах своему мужу если не трудами, то деньгами… В это время ведь Федор Петрович Крашенинников давно успел разобраться в бумагах покойного Глинки, и Авдотья Афанасьевна прекрасно знала, что ее дочери, кроме движимого имущества, от мужа осталось одними деньгами сто тысяч. Да, верно, знала и то, сколько Иван Петрович дал за Катенькой приданого, но об этом ни гугу… Да вряд ли знала это и Екатерина Ивановна, потому что родители по-прежнему ее поили, кормили, наряжали и на «булавки», как бывало в девушках, выдавали ей из своих рук небольшие деньги… Отчего состояние вдовы Глинки хранилось в таком секрете, это и понять трудно…
У Петра Карловича Клодта во время этого бесцеремонного отказа (как он сам рассказывал после) от злости даже дух захватило… Вся любовь его к вдовушке Глинке мигом, как чулок с ноги, снялась… Он унял свою горячку и холодно сказал:
— Так вы находите, Авдотья Афанасьевна, что дочь ваша мне не пара, а бедная девушка Ульяна Ивановна пара? И я с вами совершенно согласен, а потому снова прошу у вас руки, только не дочери вашей, а племянницы Ульяны Ивановны…
— Вы шутите, барон? Право, я не к тому это сказала, — сконфузившись, проговорила Авдотья Афанасьевна.
— Нисколько не шучу! Вы убедили меня в том, что бедная трудолюбивая девушка мне будет больше пара, чем дочь ректора, которая к нужде не привыкла… И я хочу жениться на Ульяне Ивановне именно для того, чтобы весь свет видел, как жена Петра Клодта будет ходить у него голодная и неодетая. Вы ведь за Ульяну Ивановну не боитесь, так отдайте мне ее.
Так курьезно произошло сватовство и состоялось примерное супружество Петра Карловича Клодта с бедной сиротой Ульяной Ивановной Спиридоновой, которые до последнего вздоха буквально боготворили друг друга. И Авдотья Афанасьевна впоследствии, увидав, как барон заваливает жену свою богатыми заграничными подарками, спохватилась, да поздно, и часто, призадумавшись, говаривала:
— Да, кажется, я с бароном-то промахнулась! Да кто же тогда мог знать, что он не одних маленьких солдатиков да лошадок, а и большие статуи сумеет лепить и в такую славу попадет? Тогда это дело было темное: что я, женщина, понимала? А то ведь сам Иван Петрович, — кому уж понимать было, коли не ему: и ректор, и первый скульптор в мире, можно сказать, а и он тогда про клодтовских лошадок да солдатиков говорил: «Разве это скульптура? Это детские игрушечки!» Да, да, промахнулась, сама вижу, что промахнулась… Катенька наша самая бы пара барону была.
С легкой руки Ульяны Ивановны и за хорошенькую Наденьку, дочь профессора Егорова, ту самую, что ему моделью для ангелов служила, тоже посватался инженерный офицер Дмитрий Николаевич Булгаков, прекраснейший молодой человек; и все тогда порадовались за Надежду Алексеевну. И представьте себе, что и это сватовство без скандала не обошлось. По словам Василия Ивановича Григоровича, самодур Егоров чуть было Булгакова за дверь не выпроводил… И за что? За то, что он раз, обедая у них, положил около своего прибора крестом вилку с ножом, а сложил так только потому, что у Егоровых подставочек под вилки и ножи и в заводе не было… Заметил это на грех Алексей Егорович и на стену полез… «Чтоб я, — говорит, — русский, человек, я, профессор Егоров, дочь свою за масона выдал!.. Да никогда этому не бывать!».
Спасибо еще, что за усмирителем мнительного старика недалеко было ходить! Василий Иванович Григорович жил стена об стену и вовремя налетел, как гроза, на взбунтовавшегося старика, нашумел, накричал на него так, что тот покорился, и дело уладилось. А какая жалость была бы, если б эта свадьба расстроилась.
Из ангелоподобной Наденьки впоследствии такая дебелая красавица, инженерная генеральша вышла!..
Летом мы опять все расстались. Мартосы перебрались к себе на Петербургскую; мы уехали на лето во второе Парголово. И лето у нас прошло не совсем благополучно. Во всем Парголове ходила повальная натуральная оспа, и странное дело, что отца моего, всегда такого мнительного, это нисколько не испугало; он так был убежден, что к людям, которым была привита оспа, она снова пристать не может, что оставался совершенно спокоен, и даже отпустил меня к нашей хозяйке, у которой все дети лежали в оспе, крестить меньшую дочь. Я тогда крестила в первый раз и очень гордилась ролью «кумы». Крестил со мною какой-то очень франтоватый гвардейский полковник Бибиков, который с своими солдатами стоял на постое во втором Парголове. Ему я, верно, показалась взрослою девушкой, потому что он за мною что-то очень уж ухаживал… Уморительно было видеть, как этот светский франт скорчил отчаянную гримасу, когда родители новорожденной заставили нас с ним, кума и куму, сейчас же после нашего обеда, для того, чтобы крестница наша рябая не была, съесть по полной глубокой тарелке крутой гречневой каши с маслом, и не отстали от нас до тех пор, пока мы не оставили на тарелке ни одного зернышка… От этого, что ли, уж не знаю, право, только крестница моя Наташа, одна изо всей семьи, вышла не рябая и красавица. С нею мы еще встретимся в моих записках.