Бродский в то время уже пользовался известностью в литературных кругах. Как мне рассказал Эдик, он дал Бродскому прочесть томик своих стихов «Русское». Разумеется, тот оценил эту поэзию высоко; почему-то в ней ему увиделась школа Хлебникова. И, как мне дальше рассказал Лимонов, Иосиф с горечью произнёс:
– Не могу понять, что ты делаешь здесь с такими стихами? Здесь поэзия – хобби.
Последнее замечание, правда, сделал уже не Бродский, а один американский поэт, который работал в Корнельском университете.
Сам я встречался с Бродским раза два, не больше, и оба раза в пределах университета. Первая встреча была поэтической, дружеской и приятной. Под конец я направил беседу в русло метафизики, Индии и прочего. Бродский довольно резко сказал, что в таких делах не сечёт. На второй встрече помимо нас с Бродским присутствовал ещё профессор Корнельского университета, тоже эмигрант, мрачный, но приятный человек. Помню, Иосиф сказал, что его самым любимым поэтом всегда была Цветаева. Он выделял её из классиков XX века и очень высоко ценил её творчество.
Что касается Эдика, то Бродский, разумеется, обещал помочь ему и сдержал слово. Была только одна возможность опубликовать поэзию – в издательстве «Ардис», которое возглавлял профессор Карл Проффер. Книга была напечатана, но большого успеха Эдику это не дало. Ну, да, хорошие стихи, ну, да, прочли русские, прочли профессора, но в антипоэтическое время второй половины двадцатого столетия пытаться осуществить какой-то прорыв путём поэзии – полное безумие. Книга вышла; это сделало её автору имя в среде русской эмиграции, его стали приглашать на конференции, но социально это ничего ему не дало.
У нас с Машей ситуация на тот момент была получше, поскольку американский ПЕН-клуб весьма положительно отреагировал на письмо из Австрии. Мы, конечно, не могли претендовать на то, чтобы я сразу стал его членом – для этого, во-первых, необходимо было опубликовать книгу на английском языке, а во-вторых (и это главное), нужно было, чтобы эту книгу оценили, потому что писателей много, но не каждый из них – член ПЕН-клуба. Президент ПЕН-клуба очень тепло, по-человечески к нам отнеслась и посоветовала несколько издательств, в которые можно обратиться. Кроме того, мы познакомились с замечательным и очень интересным американцем ирландского происхождения Джорджем Риви. Вообще, русские интеллектуалы прекрасно сходились именно с представителями кельтских народов – с шотландцами, например, но особенно – с ирландцами. Они оказывались близки нам по духу – ведь кельты в своё время были соседями славян… Джордж Риви был интеллигентом иррационального плана, очень образованным и к тому же пьющим человеком. Мы с ним сразу стали сидеть во всевозможных американских заведениях питейного толка. Он был лично знаком с крупнейшими ирландскими писателями, в том числе и с Джойсом; в общем, всё немножко закрутилось, и стало как-то веселей.
Дальнейшая наша судьба развивалась таким образом. Маша устроилась работать в газету «Новое русское слово». Это была очень известная газета в русскоязычном мире, её редактором был Андрей Седых, бывший в своё время секретарём Бунина.
Историю Лимонова, известную, в частности, по его книге «Это я, Эдичка», я пересказывать не собираюсь. Но если вкратце, то суть заключалась в том, что он написал для газеты неполиткорректную статью и принципиально не захотел её переделывать. В результате он лишился работы, а через некоторое время от него ушла Лена, и это было для него самым тяжёлым потрясением. Но, повторяю, всё это описано в его книге, и я больше не хочу касаться этой темы.
Мы же с Машей всё не получали никакого ответа. С работой глухо, с публикациями тоже. Юрий Павлович Иваск, известный в эмиграции поэт, который преподавал в одном из американских университетов, ещё до своего ухода из этой жизни говорил нам, что на его место будут претендовать, наверное, человек сто двадцать хороших славистов. Но мы не унывали. Меня очень здорово поддерживала Маша. В ней было невероятно много энергии, она не сдавалась и проявляла такую женскую мудрость, такую силу и такое спокойствие, что у меня просто нет слов. Без неё я, может быть, пропал бы в Америке… И вдруг пришёл ответ на резюме. Ни больше ни меньше – из Корнельского университета, одного из лучших в Америке. В письме сообщалось, что глава славянского отделения, профессор Джордж Гибиан, приглашает меня на собеседование в город Итаку, что на севере штата Нью-Йорк. Мы немедленно отправились туда, и после непродолжительного интервью я был принят на работу в Корнельский университет в качестве преподавателя русской литературы. Я прочитал там один курс, потом разъезжал по другим университетам с разными лекциями, а Маша устроилась работать в библиотеку университета.