Он был окружён стеной, там был прекрасный сад и роскошная русская библиотека. Здесь же располагались помещения для студентов и преподавателей; было прекрасное питание, не без кофе; вино – строго обязательно, потому что без вина французы не едят.
Но, увы, несмотря на то, что внешне всё было хорошо, наши с Машей звонки друг другу носили всё более минорный, даже истеричный характер. Мы тосковали и писали друг другу длинные письма. Прошло уже около четырёх месяцев с того момента, как Маша уехала. Я звонил ей, она подходила к телефону, говорила со мной, потом отходила, плакала, снова подходила, и мы снова начинали говорить… Права жить во Франции так и не удалось добиться. Эта неопределённость мучила нас – ведь решалась наша судьба. Жить в Америке… А мы так стремились в Европу. Но ничего не продвигалось.
Как-то вечером раздался звонок. Это была Маша:
– Юра, у меня ничего не получается. Это какой-то кошмар. Единственная надежда на тебя. Бросай всё и приезжай ко мне. Другого выхода нет.
И вот когда она произнесла эти слова, как будто пелена спала с моих глаз. Мне вдруг стало ясно, что американская жизнь закончилась безвозвратно, и начинается что-то другое – пусть пока неопределённое, но назад пути уже нет. Раздумывать было не о чем. Я начал собираться в дорогу.
Франция
В Париж я вылетел вместе с котом, кошкой и большим чемоданом рукописей. Полёт был сложный – сначала в Исландию, оттуда пересадка на Люксембург, и уже из Люксембурга – в Париж. Там меня встретила Маша, и мы понеслись в Медон, в обитель иезуитов.
Когда я очутился там, замок произвёл впечатление скорее шикарного, большого особняка, но всё-таки дух и стиль старых времён витали здесь. Был парк, не такой уж большой, но прекрасный, рядом – здание библиотеки и помещения для студентов и преподавателей. Мы расположились в комнате для преподавателей, и я познакомился с отцами-иезуитами.
Надо сказать, что иезуитский орден в наше время – это организация, которая не очень приветствуется западной либеральной властью, но всё же они находятся под крышей Ватикана и поэтому имеют какую-то почву под ногами. Сами отцы прекрасно владели русским языком, поскольку возглавляли институт русской культуры, который принимал студентов со всего мира. Студенты съезжались обычно летом, но были и постоянные, правда, мало. Обучение велось на русском языке, таким образом, изучались русский язык и литература одновременно. Приезжали студенты из Англии, Германии и, разумеется, из Франции. Надо сказать, что те люди, которые работали в этом институте – католические священники ордена иезуитов – были весьма образованны. Согласно правилам иезуитского ордена духовное лицо обязательно должно иметь два образования – духовное и светское, поскольку цель его – жить в миру и пропагандировать католицизм и те идеи, которые связаны с иезуитским орденом.
Эти люди производили благоприятное впечатление. Особенно нам понравились отец Марешаль, француз, отец Андрей – самый близкий к русским, потому что он был наполовину русский, если я не ошибаюсь, – и отец Алексей. Другие отцы, впрочем, тоже оказались весьма приятными людьми. Возглавлял же всё отец Игорь, очень серьёзный немец.
В своих действиях иезуиты были очень лояльны – никакой русофобии. У них был скорее изучающий подход, и они никому не навязывали своих идей. Была церковь, в которой богослужения совершались по православному обряду, но она принадлежала к Ватикану. Сами священники давали преподавателям возможность совершенно свободно говорить на такие сложные темы, как Толстой, Достоевский и прочие. Кроме того, за обедом каждый преподаватель сидел в окружении своих студентов, и они разговаривали между собой по-русски – это было такое свободное и непринуждённое обучение русскому языку.
Иезуиты были отлично осведомлены о жизни в эмиграции и, в общем, держались дружественно и лояльно, без негатива. Жизнь и мысль текли тут свободно. Я думаю, они просто хотели понять, кто такие русские, как они мыслят и насколько глубоки их религиозные воззрения. И одновременно это был профессиональный институт, который обучал русскому языку и литературе.
Надо сказать, что студенты, приезжающие в Медон, были очень разные, но меня поразил один момент. Однажды летом приехали студенты из Англии, а я как раз в это время читал курс русской литературы XX века, и речь зашла о «Мастере и Маргарите» Булгакова. Вообще, английские студенты были люди интеллектуальные и внимательные, но что меня действительно поразило, так это их реакция на булгаковский роман. Она состояла в том, что они вообще не поняли, о чём там идёт речь. Это объясняется, конечно, не их низким интеллектуальным уровнем, а совершенно другим обстоятельством, а именно: всё то, что связано с мистикой, с христианством в глубоком его понимании, всё то, что относится к сфере надприродного, духовного, как-то не входило в их ум. Они каким-то непостижимым образом не осознавали, что происходит… Воланд… Коровьев… Что за чертовщина? Эти ребята были, конечно, весьма отрешены от всего, что связано с каким бы то ни было духовным поиском. И по этим студентам, увы, было видно, что живём мы уже в совершенно иной цивилизации, чем была до этого, в цивилизации чисто прагматической, и законы её таковы, что всё, что не приносит деньги – это балласт, и не более того. И в обучении, соответственно, внимание было акцентировано исключительно на тех моментах, которые можно выгодно использовать в своей профессии и в повседневной жизни. И кроме этого людей не интересовало абсолютно ничего. Современное образование лишало человека самой важной своей составляющей – того кругозора, благодаря которому можно почувствовать и величие Бога, и величие человека как образа и подобия Божьего. Мне сразу припомнился анекдотичный случай в Корнельском университете, когда профессор называл Беатриче гёрлфренд Данте и вообще с юморком говорил о дантовских путешествиях по аду и раю.