Итак, начиная с 1984 года мы окончательно обосновались в Европе, и стартовала нормальная французская жизнь без всяких метаний. К 1985 году мы перебрались в квартирку в Париже, недалеко от центра, и всё несколько оживилось. Параллельно я читал лекции в Медоне, а круг наших знакомств неуклонно расширялся. Он был необычайно многообразен – ведь Париж был центром интеллектуальной русской эмиграции, и здесь ещё витал дух первой её волны.
Одной из встреч, благодаря которой мы погрузились в жизнь первой эмиграции, была встреча с Рене Гера, известным человеком во Франции, который преподавал русский язык и литературу в знаменитом институте восточных цивилизаций в Париже. С французской точки зрения, Россия относится не к Западу, а к Востоку, и мы изучались в этом институте наряду с китайской, индийской, арабской и другими восточными цивилизациями. Гера сразу пригласил нас к себе домой – он почувствовал, что я по духу своему не антисоветский, а внесоветский человек. Разница налицо. Он почувствовал, что я сродни той белой эмиграции, с представителями которой он общался на протяжении всей своей жизни. Этот человек был настоящим фанатом белой эмиграции, фанатом старой России и её культуры, и он много сделал для её сохранения. Он был коллекционером, и у него дома хранились бесценные рукописи Бердяева и лучших писателей эмиграции, а также картины парижской волны прославленных русских эмигрантских художников. В общем, его жилище представляло собой живой музей русской культуры, потому что первая эмиграция унесла русскую культуру во Францию. Ведь многие из этих имён, включая Бунина, не говоря уж о Мережковском, были запрещены в Советском Союзе.
Рене с детства вошёл в русскую культуру. Каким образом? Он познакомился с русскими эмигрантами, и они произвели на него такое глубокое впечатление, что он стал изучать русский язык, русскую культуру и сблизился с русской белой эмиграцией в Париже, которая представляла истинную старую Россию. Он был поражён рассказами этих людей, их литературой, впоследствии стал студентом славянского отделения и сблизился с такими известными писателями эмиграции, как Зайцев, Одоевцева и другими, и прекрасно овладел, конечно, русским языком. Одновременно он был человеком правых убеждений.
Когда мы с Машей впервые оказались у него дома, мы были просто поражены этими коллекциями, их богатством и значимостью для русской культуры. Здесь были редкие издания эмигрантских поэтов. Общение с представителями белой эмиграцией совершенно преобразило Рене – он стал её адептом, фанатом, и кроме того, он очень сочувствовал их, в общем-то, нелёгкому, а иногда просто бедственному положению. Дело в том, что после войны во Франции стали преобладать левые настроения, особенно среди интеллигенции. Во-первых, на коне оказалась компартия Франции; она была представлена в университетах значительной силой, и довольно известные профессора-слависты ездили в Москву, где им предоставляли объёмный материал по русской культуре, поэтому они, так сказать, блистали в парижских университетах. А на эмигрантскую литературу вообще не обращали внимания, считая её литературой прошлого, литературой упаднической, литературой как бы исчезающей. Всё внимание этих левых профессоров-коммунистов было сосредоточено на советской литературе. Но русская классика – это само собой, она вошла в мировую литературу и представляла собой великий облик России. Это было неприкосновенно, и в Париже были блестящие специалисты по русской классической литературе, например, Жак Котто – известный достоевед Франции. Но отношение к эмигрантской литературе было совсем другое, чем к великой русской классике и к советской литературе, которая по политическим причинам считалась достойной изучения. А Рене как раз пропагандировал эмигрантскую литературу, и он глубоко проникся жизнью русских эмигрантов и духом дореволюционной России, её величием, её красотой, её достижениями. И ему было обидно и непонятно такое отношение к эмигрантской литературе.