– Как внезапно пришли, так внезапно и уйдут. Но не скоро.
И они ушли не скоро – через 70 лет. Я помню, как многих глубоких и честных людей, как в России, так и в эмиграции охватил ужас, потому что было ощущение, что страна просто сама по себе хочет уйти из истории, исчезнуть.
То, что произошло в 1991 году, было продолжением наших надежд и опасений. Я был необычайно рад, что России возвратилось её священное имя. «Советский Союз» – это было механическим сочетанием слов, лишённым сакральности, а вот «Россия» – это совершенно другое. Это изменение названия сразу воскресило связь со всей тысячелетней историей России. И дотысячелетней, доисторической, таинственной России, возникшей на Севере, о которой мы почти ничего не знаем. Самовосстановление этого слова внушало то, что Россия останется неколебимой, что так или иначе она выберется из ловушки, в которую попала, и исполнит своё предназначение.
Лозунг первых дней перестройки – «берите столько, сколько сможете», конечно, был ужасен. Но гораздо более страшным был другой лозунг, который не рекламировался, но на деле осуществлялся – «разрушайте всё, что можете». Все разрушительные силы, которые обрушили на нас наши давние противники, ставшие вдруг друзьями, – всё это превращало мировую историю и в трагедию, и в нечто загадочное, тревожное по поводу общей судьбы рода человеческого. В то же время было ясно, что этим разрушительным действиям можно противостоять. Я не имею в виду появившееся сопротивление снизу, всевозможные партии и прочее, я имею в виду сопротивление на самом верху. Оно, без сомнения, было. Наверху было много людей, которые делали всё для спасения России. Но опасность была, и если бы не силы сопротивления, Россия просто бы не выжила. Было бы введено внешнее управление, и наша страна превратилась бы в колонию со всеми вытекающими последствиями.
Но наиболее опасными были результаты перестройки в сознании людей. Если прочесть газеты и журналы 90-х годов, особенно некоторые статьи, то волосы просто встанут дыбом, потому что открытым текстом писались вещи, которые могли происходить только в оккупированной стране; там предлагалась просто капитуляция, даже в системе обороны. То есть это могло привести попросту к потере обороноспособности страны. Хотя, конечно, это были всего лишь статьи. Одним словом, Россия снова принесла себя в жертву. Если в 1917 году и в последующих она принесла себя в жертву ради мировой революции, ради бунта бедных и отчаявшихся против богатых и тупых, то сейчас она принесла в жертву свою безопасность во всех смыслах этого слова – не только экономическую и политическую, но и духовную, потому что очень быстро удалось вселить в людей дух стяжательства, дух непомерного, дикого желания обогащаться несмотря ни на какие преграды. Это просто была потеря человеческого образа, и люди не отдавали себе отчёта, какую страшную цену им придётся за это платить. Кстати, огромным утешением было восстановление православной церкви и постепенное вовлечение бывших неверующих и колеблющихся в лоно православия. Каким бы наивным это ни было сначала в смысле познания христианского учения, но люди входили в это лоно, которое могло обеспечить их бытие после смерти, могло защитить их, могло сделать то, что во всех религиях называется «спасением» – спасением от падения вниз, в низшее существование, неизбежно связанное со страданием.