Приходилось Марии Александровне или ждать какого-нибудь проезжего, который помог бы ее беде, или самой вылезать из саней, тащить Пятачка под уздцы и выводить его на дорогу. При этом ей в валенки засыпался снег, и сама она задыхалась от сделанных в тяжелой одежде усилий.
Приезжала она к нам обыкновенно под вечер, так как это было для нее самым свободным временем. Кроме того, она знала, что это было единственное время, когда папа сидел в большом зале за круглым столом со всеми членами семьи и гостями. Мария Александровна глядела ему в глаза и впитывала в себя каждое сказанное им слово, чтобы потом жить ими до следующего свидания.
Но, несмотря на всю ту радость, которую она испытывала от свиданий со своим другом-учителем, она все же ставила дело в первую очередь, и никогда – даже ради этой радости – она не позволяла себе свалить свои обязанности на кого-нибудь другого. В последний год жизни отца она ответила на мое письмо, в котором я звала ее провести с нами вечер в Ясной Поляне:
"Больная корова не пустила меня к вам. Заставлять же людей ходить за ней не могу – совестно"23.
Когда мои родители жили в Москве, она и туда езжала, чтобы их навестить. Но в Овсянниково она всегда возвращалась с радостью.
В 1900 году она написала мне в Рим о своей поездке в Москву:
"Очень мне радостно было видеть папа и всех милых друзей, но жизнь барская, богатая, городская, мне не по душе, и я просто отдыхаю в своей простой и естественной обстановке на лоне природы"24.
"Жалко мне очень вас всех, – пишет она в другом письме, – что вы живете в искусственной обстановке"25.
Так прожила Мария Александровна много лет в одинокой усадьбе.
С раннего утра она бывала на работе: доила свой Манечку, готовила себе кушанье, стирала свое белье, работала в саду и в огороде… А вечером она зажигала свою лампочку, надевала очки и садилась за переписку "божественных мыслей дорогого Льва Николаевича" {В то время все философские сочинения отца были запрещены цензурой и распространялись в рукописях.}, как она говорила.
Много раз переписывала она сочинение, которое ей нравилось и которое она считала полезным для людей. Рукописи она рассылала своим друзьям. Не раз, когда я живала вне Ясной Поляны, я получала от нее список какой-нибудь статьи или письма отца.
Иногда я получала рукописи для передачи кому-нибудь из общих друзей.
"Посылаю на Ваше имя три экземпляра "Религии" 26, – пишет она мне в одном письме. – Передайте их Поше {Павел Иванович Бирюков.}, Дунаеву и Черткову…
Это я им посылаю по подарку".
"Посылаю Вам духовный гостинец, – пишет она мне, прилагая список с письма отца.- Это письмо так хорошо, что действует на меня самым благотворным образом"27.
Когда я вышла замуж за вдовца с детьми, Мария Александровна переписала для меня письмо отца, в котором он писал о воспитании.
"Не знаю, – пишет она, – переслала ли Маша письмо папа о воспитании. Я для Вас именно его переписала. На каждом шагу в Вашей новой семейной жизни в нем есть ответы по воспитанию…"28 Мария Александровна очень любила свою одинокую жизнь и всегда с радостью возвращалась к ней, когда ей почему-либо приходилось на время уезжать из Овсянникова. 15 апреля 1894 года пишет она мне в Москву:
"…Вот Вы все беспокоитесь, как я, слабая, буду жить одна. А я так не нарадуюсь на такую жизнь… В Туле я до сих пор не была и скоро не думаю быть. Так жаль нарушить тишину и мое уединение хоть на день"29.
В других письмах она пишет:
"Не нарадуюсь на свою тихую жизнь…"30 "Ну, что за радость бог дал в моей жизни. Нет ни скуки, ни тоски. Пока все хорошо, и одного хотелось бы, – чтобы и всем жилось так, как мне"31.
"…Наслаждаюсь тихим, идеальным уединением"32.
"…У нас более, чем хорошо. С огорода своего не шла бы, такая всюду красота, а главное, – идеальная тишина"33. 15 апреля 1894 года она пишет мне в Москву:
"…Сейчас только вернулась с работы: и скородила, и сгребала солому на своем огороде, и кирпичей массу повырыла. Целый день, не разгибаясь, работала и буквально радовалась, – так хорошо всюду. День нынче был так тепел, что я все время работала в одном платье. Одну десятину моего огорода засеяла чечевицей, и немного овсом. Хотелось-то мне ее засеять всю овсом, да заимообразно семян никто не дал, а чечевицу племянник мне подарил. Вторую же половину завтра буду скородить" 34.