От страха бегу куда-то со всех ног, натыкаясь на людей и кусты, меня больно хлещут ветки деревьев…
Осознаю себя у какого-то костра. На меня из темноты наплывает лицо незнакомого парня. Мой голос возмущается:
- Как можно не знать эстетики экзистенциализма! Предтеча – Кьеркегор с его философией отчаяния, последователь – Хайдеггер с теорией ужаса. Ясперс, Сартр… В противовес Гегелю с его идеями Абсолютного Духа…
Понятно. Последняя стадия подпития. Если я ещё выпью – вообще отключусь. В предпоследней стадии я с упованием вещаю о серебряном веке. В последней – горжусь тем, что без запинки могу произнести слово «экзистенциализм». Значит, уже дошла до ручки. Но почему я не у своего костра? И как перескочила стадию серебряного века? Теряюсь в темноте сознания.
Сознание включается. Я опять у какого-то костра. Все хором поют песню, подыгрывая гитаристам кто на чём – кто на скрипке, кто на ложках, а кто-то просто в такт стучит ладонями по пню.
Некто над ухом противно орёт знакомым голосом про то, как «цвели в трамваях контролёры» и как трамвай угнали в Гонолулу.
Прислушиваюсь. Ничего себе! Это ж я сама вместе с другими ору и стучу в такт ладошками по перевёрнутой железной миске. Вообще впервые эту стёбную песню слышу.
- Чья песня? – шёпотом интересуюсь у соседа.
- Так это ж «Трамвай» Вени Дркина!
Какой талантливый этот Веня! И как вокруг весело и мило! Хочется всех обнять и плакать.
- Вера, вот ты где! – «Чип и Дейл спешат на помощь». Инга и Макс подхватывают меня под белы рученьки и уводят от одной тёплой компании к другой. – По всей базе тебя ищем. Ты куда забурилась? Ушла в туалет и пропала.
- Чего это я пропала? Я нигде не пропаду. Тут везде так клёво, мне всё нравится.
У нашей палатки тоже приличное сборище и тоже исполняют что-то коллективное.
- О, крутая ударница! – бурно встречает меня народ, - выпьем за дебют!
Это они зря предлагают, потому как о том, что было дальше, история умалчивает. Я просто отключаюсь.
Суббота. 2-й день и 2-я ночь.
Утро – наплывающее небо.
Утро – ускользающая твердь…
И голова раскалывается и звенит, аки колокол.
Автор
- Извини, на ногу наступил.
- Только не произносите слов с корнем «вин»!
У выползающего из палаток народа видок ещё тот. Глаза опухшие, лица отёкшие. Головы у всех раскалываются. Начинается ревизия рюкзаков: у кого что осталось в заначке.
- Ребята, дайте покушать хоть что-нибудь. А лучше - выпить, - рядом с палаткой стоит тоненькое существо ангельского вида и непонятного рода с волосами до плеч, в руках у существа пустая миска и пустой стакан. Все хмуро смотрят на него.
- Гошенька, самим бы кто подал, - сетует Макс.
- Да ладно, не жмотничайте, - я беру у Гошеньки посуду, накладываю в миску остатки вчерашней еды. С выпивкой сложнее. Бутылки все опорожнены. Сливаю из стоящих на клеёнке стаканов недопитое вчера спиртное в Гошину ёмкость, и странное существо благоговейно удаляется, прижимая к сердцу драгоценные дары.
- Вечно ты привечаешь всяких убогих, - недовольно ворчит Инга.
- Батистовая шляпа, выпивки нет! Короче, в деревню сгонять надо за дренчем, - констатирует Мустанг. – А то одуплиться нечем.
На базе официально провозглашён сухой закон. Да кто же будет соблюдать эти формальности, когда фестиваль-то неформальный. Однако существует огромное «но»: на базе нет вообще никакой торговли, даже хлебушком не затаришься. Особо тяжко страдают курящие, поскольку сигареты, как и выпивка, закончились в первый день. Закономерность любой тусовки: выпивка и сигареты заканчиваются как-то сразу и очень быстро, в каком бы количестве они не присутствовали.
Впрочем, денег тоже почти ни у кого нет. После лихого горбачёвского отбора денежной массы у населения под видом замены купюр и после взвинчивания цен чуть ли не в тридцать раз все мы как-то уравнялись в своей нищете. На нашем фоне «новые русские» блистают особо заметно. Но по фестивалям они не шастают.
- С добрым утром! Как спалось? – к нам подходит девица не особо красивой внешности, но шмотки на ней суперские. Это зря я так про «новых русских». Видимо, некоторые от скуки и сюда затесались.